Бусы она собрала – уменьшились они наполовину, остальные, видно, так и укатились по крутой насыпи.
Володька всё чаще стал провожать её домой, а родители всё чаще ворчать на дочку за дружбу с ним.
Перед армией он работал в совхозе, а Лида училась в городе, встречались они только по выходным. Должна была проводить его в армию, но опоздала, пока добралась до деревни, автобус с новобранцами уже ушёл. И тогда Лида села на скамейку и расплакалась. Странная это была дружба: ничего друг другу не обещали, даже не целовались. Лида к тому же ещё и от родителей упрёки слышала: – Получай образование и оставайся в городе, зачем тебе коровам хвосты крутить, и Володьку брось, голь перекатную.
И вот от нахлынувших чувств расплакалась она сейчас. «Что он может подумать, – размышляла она. – Решит, что родители не пустили, или я сама не захотела проводить».
Но через две недели получила Лида письмо, обратным адресом которого была воинская часть аж на Сахалине. Сердце радостно застучало, руки не слушались, когда аккуратно пыталась открыть конверт.
«Здравствуй, моя бусинка! – прочитала Лида и прижала листок к груди. Так он её никогда не называл, и от того стало необыкновенно легко и сладостно на душе. «Очень жаль, что мы не увиделись в день моего отъезда. Но я взял с собой школьную фотографию, на которой мы сфотографированы, когда ездили на спортивный слёт в район. Буду смотреть хотя бы на неё, вспоминать тебя и мечтать о встрече». Лида залпом прочитала Володькино письмо, потом уже медленно начала читать второй раз.
И так все два года она переписывалась с Володькой, который в каждом письме называл не только по имени, но и «бусинкой». И стала эта «бусинка» чем-то вроде их пароля что ли, связующим звеном между их походом на Пронькину гору и порвавшимися тогда бусами, когда он спасал её.
А когда с армии пришёл, то Лида призналась родителям, что никого больше не любит, кроме Володи Филимонова, и что ей всё равно, сколько у него братьев и сестёр. Свадьбу устроили Лидины родители, вздыхая, что жених гол как сокол. А через два года зять отплатил добром за то, что дочку доверили. Не было ему равных в совхозе как механику, с любой техникой ковырялся, доводя до ума, удивляя своей башковитостью начальство.
Даже если выпьет какой раз, то всё равно такой же добрый и покладистый: – Бусинка моя, прости, выпил я немного.
– Ладно-ладно, – ворчала Лида. – Сейчас проспишься и будешь снова отец-молодец.
Лидия Алексеевна, увидев, что показалась деревня, прослезилась. – Двое детей у нас с Володей. Только самого его уже три года как нет, столько лет ему было отпущено.
– И всё равно Вы счастливая, Лидия Алексеевна, – сказала я ей.
– Это правда, счастливая, прожила с ним, как у Христа за пазухой. И сейчас дня не бывает, чтобы его не вспомнить добрым словом, и внук младший сильно на него похож.
Мы подъехали к дому Лидии Алексеевны. Она вышла из машины, пальто было расстёгнуто, и лёгкий шарфик распахнулся, – под ним показались бусы голубого цвета.
– Это те самые, что Володя Вам на Пронькиной горе подарил? – спросила я.
– Нет, это другие, но тоже им подаренные. А те бусинки так и хранятся у меня в шкатулке.
Она приглашала нас на чай, но мы решили не задерживаться и поехали дальше, всю дорогу вспоминая рассказ Лидии Алексеевны, в котором было столько света и тепла, что на душе стало как-то радостно.