Вышла ещё затемно. Адрес оказался точным. Меняли деревенские, правда, не слишком охотно: столько добра уже отдали москвички за еду, что желающих пополнить гардероб осталось немного. Меховую шапку, правда, взяли сразу. Отсыпали в мешок картошки. Потом старая бабушка забрала для сына лакированные ботинки. Невестка, правда, сердилась: «Он в кирзе ходит, грязь в бою месит, а ты еду транжиришь». Но бабка была непреклонна, и мешок с картошкой слегка потолстел. Костюм спросом не пользовался, но в конце концов взяли и его. Ходила долго, три деревни обошла. Счастье ещё, что разрешали в тепле покормить и перепеленать ребёнка. Последним отдала чемодан. Он был пуст. Перспектив заполнить его на горизонте не было, и потому рассталась с ним без сожаления.
На станцию отправилась почти счастливая. Санки уместили и ребёнка, и пусть небольшой, но всё же мешок с картошкой. На узкую тропинку, что вела к станции, вышла ещё засветло. Но зимние сумерки спускаются незаметно и быстро. Санки катились неровно, подпрыгивая на ухабах, но тяжесть груза поначалу радовала сердце. Не зря же говорят: «Своя ноша не тянет». Потом, уже войдя в лес, вдруг почувствовала легкий страх, потом надвигающуюся опасность. Прибавила шаг, потом побежала, затем оглянулась, словно ожидая беды. И тут увидела его. Огромный мужской силуэт, заштрихованный косо падающим снегом. Снова побежала. Скорее к станции, к людям, к последнему местному поезду, ведь следующий пойдет только утром. И тут она услышала голос: «Стой, тётка! Стой! Остановись! Дура, стой! Ду-у-ра!» Он кричал еще что-то, но разобрать было трудно. Под ногами скрипел снег и ветер менял направление. Какие-то слова она разбирала, другие размывало расстояние. Но слышалась ей в мужском голосе опасность. И когда донеслось до неё слово РЕБЁНОК, в сознании не молоточком – обухом ударило: «Он хочет забрать мою дочь!»
Темень внезапно, как мешок, свалилась на голову. Она была осязаема, она была живая. Она словно за что-то мстила. Ноги немели от страха и усталости. По звуку голоса было понятно, что мужик догоняет. Только бы не упасть, только бы не выпустить из коченеющих рук веревку от санок. Сколько ещё бежать? Сколько ещё осталось сил?
Он догнал её уже недалеко от станции, неосторожно толкнул. Она упала в снег.
– Сумасшедшая, я же тебя звал. Шёл по тропинке, едва не наступил на кулёк. Поднял, а кулёк-то живой, глазками моргает. Потом плакать начал. Тихонечко так, жалобно. Ты ж дитё своё обронила.
Несколько минут мужик приводил в чувство потерявшую сознание Клавочку. Она не заметила, она не поняла как и когда прыгающие на ухабах санки выбросили на снег её дочку. Уже в холодном вагоне, возвращаясь в город, она попыталась заново проиграть то, что случилось. Конечно, не испугайся мужика, она обнаружила бы пропажу. Она бы вернулась, нашла ребёнка. Но следующий поезд был только утром. А на суровом Урале в морозную длинную ночь они обе утра бы не дождались.
Через несколько дней Клавочка узнала, что в местном госпитале нехватает для раненых редкой группы крови. Эта редкая группа была как раз у неё. Она стала донором. Раз в месяц, как по расписанию, она ходила на донорский пункт. И в Свердловске, и вернувшись в Москву. Позже врачи сказали, что это серьёзно сказалось на её здоровье. Организм был предельно ослаблен: от постоянного недоедания кровь восстанавливалась трудно.
История эта была подарена мне ставшей взрослой дочерью Клавочки. Уже прощаясь после интервью, она сказала, что когда мама ещё была жива, дома несколько раз вспоминали этот трагикомический поход за картошкой. Все, зная его счастливый конец, громко смеялись. Но однажды, выйдя на кухню, дочь увидела плачущего отца. Словно оправдываясь, он, дошедший через Сталинград до Берлина, сказал, что война страшна не только тем, что можешь погибнуть сам, но и тем, что не можешь защитить самых своих близких и любимых.
Вот что такое война!
Автор: Алла Слонимерова