– Скоро вернётся твоя мама, Нин.
Нина взметнула ресницы. Надо же – первый раз ей такое сказали. Все твердили – не жди, не дождешься, а тут…
– Вернется-вернется! Ты жди…, – махнула ей рукой женщина и ловко забралась на телегу, – Меня тетя Сима зовут, – крикнула.
С тех пор тетя Сима, проезжая мимо, всегда угощала ее молоком. И всегда говорила – жди. И Нина верила ей. Ей так приятно было верить.
Базар их раскинулся у реки. В бутылях и кринках стояло там молоко с пенкой, сметана, продавались овощи, сладости и даже мясо, но купить это мог далеко не каждый. В городе введена была карточная система – на хлеб, на крупы и муку, на керосин. Свет отключали часто – в ход шла керосинка. Очередь – стала местом общения и встреч.
А однажды, как раз в очереди за хлебом, Марья Михайловна услышала про новый закон – отпускали с мест заключения тех, у кого остались дети до 14 лет.
Женщина она была грамотная, не побоялась, пошла в городской исполком и написала заявление – по поводу Ольги. Жалела она Ниночку.
***
И Ольга вернулась. Вернулась в мае, когда только-только начали появляться липкие листочки.
Поезд приближался к станции Нерехта вечером, и на душе росли и радость, и тревога одновременно. Как-то неожиданно вдруг замелькали огни городских построек – вот и станция, старинное низкое здание.
О том, что муженёк ее привел в комнату их другую, она уже слышала, поэтому с вокзала отправилась к его брату. Жил он в частном доме у озера любви.
С золовкой отношения были хорошие. Шла по вечернему городу, ноги сами так и поворачивали – к дому на Володарского, забрать дочь. Но решила, что уж поздно, сделает это утром. Да и устала она – отдохнуть бы.
– Ольга! Ольга! – золовка Галина плакала от радости, – Надо же, надо же! Вернулась!
Она достала чугунок с кашей, соленья.
– Нина там как? – устало спрашивала Ольга.
– Так как … каждое утро… Ждёт тебя. Все уж знают. Ой! Ой! – закрыла рукой рот, – Так ведь Марь Михайловна тебе отрез нашла. В Кострому ездила за отрезом-то специально.
– Какой отрез?
– Кабы знать! Кабы знать! – хлопала себя по бокам Галя, – Оль, Нина-то тебя ведь в розовом платье ждёт. Марь Михайловна купила. Только розового не нашла. Белое в красный цветок взяла. Краси-ивое! А издали – чисто розовый.
Ольга устало вздохнула, посмотрела на себя. Худая, усталая, в серой кофте… Тут бы в баню сходить, не до платьев.
– Заберу и так ребенка, без платья. У вас пока поживем, ладно?
– Да живите, конечно. А как же платье?
– Ну, какое, Галь, платье? Не до платьев мне. Вон больная вся …
Перекусили, поговорили немного о жизни в городе. Василия будить не стали – спал со смены.
Ольга легла, подложив подушку повыше – соскучилась по высоким подушкам. Полежала, подумала… Ждёт… Никто ее не ждет тут особо, кроме Ниночки.
Она поднялась, вернулась на кухню – Галя тут ещё убиралась.
– Галь, как бы отрез этот…
– Я схожу. Так ведь шить…
– Да я на скорую руку. Чай, не испорчу. Принесешь?
И побежала Галина по ночи к Марье Михайловне за отрезом. Ольгу свалил сон, но как только Галя вернулась, она поднялась.
Ткань и правда была хороша, и с запасом. Платье можно шить “в татьянку”. У Гали – ножная машинка “Зингер”.
– Пошумлю, Вася не заругается?
– Да его не разбудишь пушкой. Шей.
Да вот беда – только раскроила – потушили свет.
– Не судьба, видать, – вздохнула Галина.
– Керосинка где у вас? И не в таких условиях приходилось работать. Сошью к утру … Ох, давно я платьев не носила.
И подумала Ольга, что не зря ее дочка в платье представляет. Хватит уж – в ватниках ходить. Пора другую жизнь начинать.
***
А в то утро Нина прозевала приближение стада. Увидела, уж когда коровы были рядом, побежала, упала, рассадила ногу.
Фабричный гудок текстильной ещё не прогудел. Она плохо помнила, к какому времени нынче на работу отцу и мачехе – работали они в три смены, поэтому полезла по лестнице на чердак.
Там уселась на пол и, плача, начала слюнявить сбитое колено. Опять мачеха будет ругаться – чулки порвала.
А тем временем Ольга на горе сняла ватник. Утро было прохладным, платок Ольга снимать не стала. Так в лёгком платье, в сапогах Галины, в шерстяном платке повязанном назад и с ватником в руках и вышла она из-за угла.
Вот только никого у дома она не увидела. Прошла чуток и вернулась за угол. Идти? Или обождать? Чтоб издали увидела.
Марья Михайловна тоже не спала. И дочка ее Ксения. Они ждали. Ждали этой встречи. Из их квартиры – с окнами в две стороны: на дорогу и на церковь – все как на ладони. Вот только отвлеклись немного.
И вдруг Ксения услышала, что из церковного окна им кто-то кричит. Про Нину… Наверняка, из окон церкви лучше просматривалась гора и розовое платье они увидели.
– Мам, а где Нина-то?
– Ох! Нету. Ведь не успела Ольга. Поди-ка, глянь.
Ксения открыла дверь их комнаты, заглянула, но Нины на сундуке не увидела. Она вышла во двор, обошла дом. Догадалась, побежала назад.
Когда Катерина и отец ругались, Нина часто отсиживалась на чердаке. Там у нее даже вещи какие-то лежали – игрушки, безделушки.
– Нин! Нина! Ты там?
В проеме показалось заплаканное лицо девочки.
– Ты чего там? – спросила Ксения.
– Чулок. Упала я… , – шмыгала носом Нина.
– Чулок? Покажи… Я сейчас вынесу другой, а ты на камень поди, посиди ещё. Ладно?
Ксения метнулась к себе, схватила чулок…
– Мам, она из-за чулка там …
Ксения быстро натянула Нине свой чулок, потащила ее на улицу.
– Посиди ещё, рано ведь…
Нина мало что поняла. И почему не спит Ксения, не поняла тоже. Она ещё посопела носом, болело колено, сквозь новый чулок сочилась кровь. Но теперь хотя бы Катерина не будет кричать из-за порванного чулка. А потом заштопает она его сама старательно.
Она втянула носом воздух, посмотрела направо, на телеги, движущиеся к базару, а потом повернула голову налево… С той стороны по земляному тротуару шла девушка в розовом платье. Нине показалось, что она чуть старше ее.
Но вот девушка перешла дорогу, и Нина точно увидела, что это никакая не девушка, а взрослая женщина. Платок ее съехал назад, темные волосы чуть выехали из пучка…
И розовое платье… И … Мама!
Нина подскочила, сделала три неспешных шага навстречу, остановилась, а потом побежала, забыв про больное колено. Метрах в двух друг от друга, прямо напротив недействующей церкви святой Варвары, они обе остановились.
Нина стеснялась. Ей казалось, что она забыла маму, а теперь вспомнила, но …но отвыкла она от ласки, броситься в объятия не решалась.
– Нин, ты узнаешь меня?
– Да…, – опустила глаза дочка.
И тогда Ольга шагнула к ней сама, прижала к своему плечу крепко, почувствовала всем материнским нутром родное детское тельце дочери. Она старалась сдержать подкативший к горлу ком. И она бы смогла – она научилась не реветь, она уже была сильной. Смогла бы…
Но мимо проезжала телега, и вдруг Ольга услышала рыдания – молодая женщина смотрела на них и плакала открыто, даже не прикрывая лицо. А возчик торопил кобылу, увозя беременную жену от этой картины подальше.
Ольга подняла глаза – в окне их дома утирала платком слезы Марья Михайловна, и в окнах церкви торчали лица. А на той стороне улицы из дома вышла Галина Ивановна – учительница. Стояла оцепенело, прикрыв рот ладонью.
И тогда и Ольга не сдержалась – ещё крепче обняла дочь и заплакала горько, выплескивая все то, что копила в себе все эти три долгих года…не стесняясь своих слез. В войну потеряла она двух младших сыновей – умерли от болезней и голода. Все, что осталось у нее – это дочка.
Только сейчас и поняла она окончательно, что вернулась, что дома. Что ради дочки всё, что ради нее и стоит жить!
Они поднялись в комнату. Заспанный Александр растерялся – не ждал. Переписки у них с женой эти три года не было. Жива – не жива?
А она – вот, да ещё и в ярком платье, как девушка. Он отмалчивался. Вышел из темной комнаты на площадку, закурил.
Нина собирала свои вещи в школьную сумку и мешок.
Катерина сидела на постели, убирала волосы, делая вид, что и не замечает происходящего.
А Ольге было все равно. Она приземлилась на стул, оглядела комнату. Здесь кое-что изменилось, но все же комната эта была родной. Так жаль было уходить отсюда!
Взгляд ее упал на плакат, который сама же она и повесила когда-то.
Над страной широкий ветер веет
С каждым днем все радостнее жить.
И никто на свете не умеет
Лучше нас смеяться и любить.
И не скорчился рот в усмешке – нет. Она верила, что так и будет. Будет с каждым днём радостнее. Ведь она вернулась, и дочка – с ней. И платье на ней розовое, а значит и вся жизнь дальше будет светлой.
И ни разу за всю последующую жизнь свою не скажет она ни одного плохого слова об этих трёх годах, не подумает, что наказали ее зря, не вспомнит лишения.
Она вздохнула ещё заплаканной грудью, подошла к сундуку и аккуратно сняла плакат.
“Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек” – неразгаданная загадка этого поколения.
– Вы куда теперь, Оль? – спросила в коридоре Марь Михайловна.
– У Гали с Васей побудем, а там увидим.
Нина улыбалась во весь рот, держала крепко теплую мамину руку.
– А помните, помните – я говорила, что мама приедет в розовом платье? Помните?
– Конечно, помню, Ниночка, – все ещё утирала слезы Марья Михайловна.
– Ну так вот! – показывала она на мамин наряд.
Марь Михайловна и Ольга переглянулись. Пожилая женщина всхлипнула, а Ольга прижала Нину к себе.
– Спасибо Вам за все, Марь Михайловна. Век не забуду!
***
Послесловие
Через несколько дней Александр придет к брату – за женой и дочкой придет. С Катериной они расстанутся, а Ольга простит.
С Ниной вернутся они в дом 36 по улице Володарского, который и ныне стоит там, в маленьком городке Нерехта, рядом с действующей уже церковью святой Варвары.
Вот только валуна того уже нет. Да и героев сего повествования – тоже.
Только Нина живёт. Ей 88 сейчас. И она – мама автора этой истории.
Моя мама …
/Наталья Павлинова/