…

Ставившая капельницу медсестра, уверенно вылепила:
– Помрет…
Мама с большим трудом огляделась, заметила краем глаза судно на тумбочке, взяла ослабленной рукой, и шарахнула медсестру по наглой хребтине.
– Не помрет… , – слабым голосом прошептала мама и провалилась в спасительное бессознание.

Когда она очнулась, было темно, тяжелая тишина висела в воздухе. Собрав все силы, мама еле-еле встала на ноги и поковыляла искать детскую реанимацию.

Благо, реанимация была недалеко, иначе снова бессознание, снова бездна небытия. В зале с кюветами было несколько детей. Следуя естественному материнскому радару, мама безошибочно нашла свою безжизненную дочь, села рядом, очень осторожно вынула ее из инкубатора и прижав к груди, стала качать и напевать «На муромской дорожке».

Это потом придумают метод «Кенгуру», гнездования и прочие тактильные практики. А в 79 – м году мама знала только, что никакая сила не помешает ей качать своего ребенка и петь свою любимую песню. Утром маму нашла санитарка:
– Ах ты господи… Ложь ребенка-то, дура! Угробишь!

Санитарка было протянула руки, чтобы отнять младенца, но отшатнулась под маминым взглядом. Потом к маме подходили врачи и медсестры, но никто не решался приближаться меньше, чем на два метра, и увещевали «сбрендившую» роженицу на безопасном расстоянии. Последним заявился главврач. Постояв с минуту и посмотрев на мирно спящего на руках матери ребенка, который приобрел человеческие оттенки кожи вместо вчерашних синюшных, он только раз взглянул в глаза этой женщине и понял, что никакая армия не вырвет у нее ребенка из рук.

Главврач, на всякий случай ласково улыбаясь, осторожно подошел послушать ребенка, и с удивлением отметил, что сердцебиение и дыхание еще вчера умирающего ребенка, вполне нормализовалось, не представляя угрозы для жизни. Мама подобралась, вцепилась в ношу покрепче, готовая откусить руку по локоть любому, кто посмеет… Главврач удалился, распорядившись пускать мать к ребенку столько, сколько ей нужно.

Через две недели персонал роддома, вздохнув с облегчением, выписал это семейство, радуясь, что мама больше не будет нарушать вековые порядки казенных учреждений.

Мама работала на молочной кухне, поэтому приготовить недоношенной дочке высокопитательную и высококалорийную смесь не составляло для нее труда.

Если бы Нестле подсмотрели, как она протирает гречку и кипятит сахар, а потом увидели, как недоношенный розовощекий толстопуз, высосав всю стеклянную бутылку, вышвыривает ее из кроватки широким жестом, то наверное, рецептура современных порошков была бы другая. Нередко мама получала таким образом бутылкой в глаз, и соседи вежливо кивали, выслушивая ее версию о разбойном нападении недоношенного младенца. Папа же подходил к кроватке и очень просил не портить ему репутацию – а то от людей стыдно.

Об этих недоношенных и выхоженных новорожденных я думала в том роддоме, где родился мой ребенок. Целый месяц я жила в родильном зале на родильной кушетке. По какой-то неведомой причине никто не хотел отпустить меня жить в палату, объясняя это тем, что мало ли что, потом туды-сюды, лежи уж. Я и лежала. Рядом постоянно кто-то рожал и кричал сначала в один голос, а потом вдвоем с дитем. Я так к этому привыкла, что потом просто не могла спать в тишине и просила кого-нибудь покричать дурниной. Самый страшный момент для меня был тот, когда младенца кладут под лампу и оставляют орать три часа, успокаивая меня назидательным – конечно, так надо, легкие разрабатываются. Я понимала, что моего ребенка ждет то же самое, и тихо плакала, гладя живот и пытаясь безуспешно объяснить еще народившемуся ребенку необходимость такого мероприятия:

– Ты родишься. Я буду на операционном столе. Я не смогу тебя взять на ручки, когда ты будешь кричать под лампой. Но знай, что я люблю тебя.

Очнувшись от наркоза в день операции, в оглушающей тишине, я дико озираясь, закричала:
– Где мой ребенок? Где?
– Тихо-тихо. Что ты голосишь, – подошла медсестра со шприцем в руке.
Слабой рукой я схватила ее за рукав и в ужасе прошептала:
– Жив?
Медсестра сначала не поняла, а потом замахала руками:

– Да что ты, все нормально, слава богу, такая тяжелая операция – и все живы. Но напугал сначала твой – лежит под лампой и только кряхтит тихонько, так и не кричал. Вот ведь. Тихушник. Кряхтит и кряхтит себе.
Я представила своего малыша в больничном одеяле и маленькой шапочке, только появившегося на свет, который лишь кряхтит от того, что он, минуя все задумки природы, оказался в бестолковом корыте с лампой, и просто не могла не начать реветь вместо него. Медсестра, нисколько не удивившись – мы тут и не такое видали, тут же притащила мне маленький спящий кулек ровно на пять минут. Я вцепилась в него тигрицей.

– Не отдам, – шипела я столпившимся медсёстрам спустя час.
– Да как же? Ты ж в реанимации. Кто за ним ходить будет?
– Переводите. Меня. Куда. Хотите. Но с ним.
Пришла заведующая. Посмотрела. Махнула рукой.

Выписывались мы под бурные аплодисменты. Одна санитарка толкнула другую локтем и зашелестела громким шепотом:

– Слава те хоспади, пацан. Не девка. Не заявится к нам рОдить….

Автор Наталья Пряникова