Дрова сырые, печка дымит… Не переживу я холодов, доченька. Не переживу… Замёрзну, как есть замёрзну…
У Лиды сжалось сердце так, что стало трудно дышать. Всё лето они со Славой ездили сюда за триста километров: помогали, работали в огороде, приводили хозяйство в порядок.
Слава был человек с руками — пусть и ворчливый, но толковый: и крыльцо подлатал, и забор починил. С тёщей у него сложились ровные отношения.
Нина Андреевна его не донимала, угощала пирогами, а он в ответ уважительно называл её «мать» и регулярно привозил лекарства из города.
Но сейчас, глядя на потемневший от времени сруб, на пустые окна заброшенных соседских домов, Лида ясно поняла: оставлять маму здесь нельзя.
Она не переживёт зиму одна.
Лида тихо пообещала забрать её к себе.
Слава в этот момент захлопнул багажник и, насвистывая, направился к машине. Он ничего не слышал.
Настроение у него было отличное: сезон закрыт, урожай собран — можно до весны выдохнуть. Он включил радио и даже тихонько подпевал, отбивая ритм пальцами по рулю.
Лида сидела рядом молча. Она никак не решалась начать разговор, выжидала момент.
Сказать сейчас? Или дома? После ужина, когда он расслабится?
Квартира, в которой они прожили двадцать лет, принадлежала Славе — досталась ему от родителей: большая, трёхкомнатная, с высокими потолками.
А свою двухкомнатную, которую они когда-то заработали тяжёлым трудом, два года назад отдали дочери Насте. Та вышла замуж, родила ребёнка — молодым ведь нужно где-то жить.
— Ты чего такая хмурая? — Слава бросил на неё взгляд, переключая передачу. — Устала?
— Устала, — тихо ответила Лида. — Слава…
Он убавил звук радио.
— Что?
— Маме совсем плохо стало.
— Ну возраст, Лид. Семьдесят семь — это тебе не шутки. Дрова мы заказали? Заказали. Уголь есть. Соседка, баба Шура, присмотрит.
Лида глубоко вдохнула.
— Не присмотрит Шура. Она сама еле ходит. Слава… я маме пообещала.
— Что пообещала? — его голос стал настороженным.
— Что мы заберём её к себе. На зиму. До мая всего.
Машину слегка занесло, Слава резко выровнял руль, и Лиду качнуло в сторону.
— В смысле — к нам? — переспросил он.
— В прямом. В деревне ей не выжить. Вода замерзает, до колонки далеко, всё скользкое… А если упадёт? А если давление? Скорая туда два часа едет, и то если дорогу не размоет…
— И куда мы её денем? — он всё ещё смотрел вперёд, но челюсть у него сжалась.
— В маленькую комнату. Она тихая, никому мешать не будет. Слава, это же моя мама…
Слава резко затормозил и съехал на обочину. Машина дёрнулась и остановилась. Он повернулся к жене.
— Ты пообещала? Без меня?
— Слава, я не могла иначе! Она плакала!
— Плакала… — он ударил ладонью по рулю. — Лида, ты в своём уме? Какая ещё мать в нашей квартире?
— Мы двадцать лет вместе живём, и я ни слова не сказала, когда мы нашу квартиру Насте отдали! Хотя могли сдавать и жить спокойно! Но нет — «дочери надо помочь»!
Ладно, это уже прошло. Но тащить старую в мой дом — нет!
— Это и мой дом, — тихо, но твёрдо сказала Лида.
— Твой? — он зло усмехнулся. — Ты забыла, на кого оформлена квартира? Это жильё моих родителей!
— Я хочу приходить домой, ходить в трусах, смотреть футбол, есть рыбу и жить спокойно!
А не оглядываться на старуху, которая будет меня учить!
— Она не будет, Слава… Ты же знаешь, она тихая…
— Тихая? Я помню, как она у нас неделю жила пять лет назад! То не так сделал, это не туда положил…
— «Славик, почему кран не починил?»
— «Славик, почему телевизор так громко?»
Хватит, наслушался!
— Слава, это жестоко… Она человек. Моя мама. Твоя тёща. Вы же нормально общались!
— Общались — там! — он ткнул рукой назад. — В деревне! Раз в неделю!
А жить рядом полгода — это совсем другое. Короче, нет. Я сказал — нет!
— А мне что делать? — у Лиды потекли слёзы. — Бросить её?
— Переезжай к ней, — резко ответил он, заводя машину. — Раз такая добрая. Езжай, зимуй там, топи печь, носи воду!
А в моём доме её не будет!
Остальную дорогу они ехали молча.
Два дня супруги не разговаривали. Слава демонстративно занимался своими делами, а Лида пыталась найти выход.
Зарплата у неё была всего десять тысяч — работала она в архиве городской библиотеки. Работа спокойная, но платили копейки.
У мамы пенсия — семь тысяч. Всего семнадцать тысяч на двоих.
Лида открыла сайт объявлений. Самая дешёвая однокомнатная квартира на окраине — старая, с коврами на стенах — стоила двенадцать тысяч плюс коммуналка.
Зимой — все пятнадцать.
Оставалось две тысячи.
На еду. На лекарства. На жизнь.
А у мамы — целый набор болезней: давление, суставы, сердце. Только на лекарства уходило около пяти тысяч в месяц.
Лида закрыла сайт и уставилась в пустоту.
Выхода не было.
Ночью она почти не спала. Слава лежал рядом, отвернувшись к стене, и дышал ровно — будто спал, но Лида знала: он тоже не спит.
Под утро она встала, тихо оделась и пошла на кухню. Села, положила перед собой телефон и долго смотрела на экран.
Потом набрала номер.
— Мам… — голос дрогнул. — Я приеду.
Она отключилась, не дав себе времени передумать.
Когда Слава проснулся, чемодан уже стоял у двери.
— Это что? — спросил он хрипло.
— Я уезжаю, — спокойно сказала Лида.
— К ней?
— Да.
Он сел на кровати, провёл рукой по лицу.
— И надолго?
— Не знаю.
— А я?
Лида посмотрела на него.
— Ты сделал свой выбор. Теперь я делаю свой.
Он усмехнулся — горько, устало.
— Значит, вот так… Двадцать лет — и чемодан.
— Не чемодан, Слава. Мама.
Он ничего не ответил.
Лида взяла чемодан и вышла.
Дверь закрылась тихо.
В деревне было холоднее, чем она помнила.
Дом встретил её запахом сырости и старого дыма. Печка и правда тянула плохо.
Нина Андреевна обняла дочь и долго не отпускала.
— Приехала… Господи… приехала…
Лида осталась.
День за днём.
Она училась топить печь, таскать воду, колоть дрова. Сначала не получалось — руки болели, пальцы трескались от холода. Но потом стало легче.
Не телу — душе.
Впервые за много лет она жила без спешки, без бесконечных «надо», «успеть», «перетерпеть».
Иногда по вечерам она сидела у окна и смотрела на дорогу.
Телефон молчал.
Слава не звонил.
Прошёл месяц.
Потом второй.
Снег лёг окончательно.
Однажды утром в деревню приехала почтальонка.
— Лида! — крикнула она от калитки. — Тебе письмо!
Лида удивилась. Кто сейчас пишет письма?
На конверте — её имя. И знакомый почерк.
Руки дрогнули.
Она вскрыла.
«Лида.
Я долго думал, писать или нет. Ты меня знаешь — говорить не умею, а писать тем более.
Ты уехала — и стало тихо. Сначала хорошо, как я хотел. Потом — слишком тихо.
Я ходил по квартире и вдруг понял: я живу один. Не временно — а по-настоящему.
И знаешь, что самое странное? Меня никто не раздражает. И это оказалось хуже всего.
Я не прав был. Не из-за твоей мамы даже… из-за себя.
Я испугался. Старости. Болезней. Что дальше будет только хуже.
А ты не испугалась.
Я подумал: если ты смогла уехать туда, где тяжело… может, и я смогу сделать шаг туда, где не хочу.
Я продал машину.
Не удивляйся. Мне она не нужна.
Квартиру переоформил на нас двоих. Чтобы больше не было «моё — твоё».
Если ты решишь вернуться — я буду ждать.
Если нет — значит, я сам приеду.
Слава.»
Лида стояла, не чувствуя холода.
— Что там? — спросила мать.
Лида медленно подняла глаза.
— Он… едет.
Слава появился через три дня.
Не с сумками — с чемоданом.
Один.
Встал у калитки, неловко переступая с ноги на ногу.
Лида вышла к нему.
Они долго смотрели друг на друга.
— Ну что… — сказал он наконец. — Возьмёшь квартиранта?
Лида усмехнулась сквозь слёзы.
— С условиями.
— Какими?
— Без «моё — твоё».
Он кивнул.
— Договорились.
Из дома выглянула Нина Андреевна.
— Славик?.. — осторожно позвала она.
Он посмотрел на неё — уже без раздражения.
— Мама, — тихо сказал он. — Можно?
Старушка заплакала.
Лида закрыла глаза на секунду.
И вдруг поняла одну простую вещь:
иногда человек не уходит от тебя.
Он уходит от себя.
Но если находит дорогу обратно — это уже совсем другой человек.
И, может быть… с ним можно начать сначала.