НО ОДНАЖДЫ Я НАШЛА ЕЕ АДРЕС И ПОНЯЛА, ЧТО ВСЕ ЭТИ ГОДЫ ОНА ЖИЛА В СОСЕДНЕМ РАЙОНЕ И…
Я завязывала тугой узел на черном мусорном пакете с вещами покойной сестры, стирая со лба липкий пот тыльной стороной ладони. В комнате пахло сыростью, старой заваркой и кислыми щами. Обои в мелкий блеклый цветочек отходили от стен целыми пластами, обнажая пористый серый бетон. На продавленном диване сидел одиннадцатилетний мальчик в застиранной футболке навыпуск. Он методично отрывал ворсинки от старого пледа и складывал их в кучку на остром колене. Он не проронил ни звука с тех пор, как мы переступили порог этой страшной комнаты.
А ведь еще сутки назад моя жизнь состояла из привычной рутины: квартальных отчетов в бухгалтерии, вечернего одиночества и обязательных еженедельных поездок к матери на другой конец города. Мама, Тамара Васильевна, всегда встречала меня одинаково: с идеальной укладкой, за накрытым столом и с неизменной, как заезженная пластинка, фразой: «Аня, ты бы хоть прическу сменила. Выглядишь как серая мышь. Вот Риточка вчера фотографии прислала — загляденье!».
Рита — моя старшая сестра. Абсолютная гордость семьи. Двенадцать лет назад она удачно вышла замуж за успешного программиста из приличной семьи и улетела в Торонто. С тех пор я жила в глухой тени ее невероятного успеха. Мама часами показывала мне распечатанные снимки: Рита на фоне Ниагарского водопада, Рита у панорамного окна своей двухуровневой квартиры, Рита за рулем белоснежного внедорожника.
«Учись, Аня», — брезгливо поджимала губы мать, убирая фотографии в специальный кожаный альбом. — «Сестра жизнь устроить сумела. А ты все в своей конторе копейки считаешь. Если бы не ты со своей нищетой, я бы давно к ней в гости слетала. Но кто тебе, кроме меня, поможет? Давай, кстати, деньги за лекарства, у меня суставы снова ноют, курс уколов — тридцать тысяч». Я покорно доставала кошелек, отсчитывала половину зарплаты и молча уходила, чувствуя себя полным ничтожеством.
Сегодня в одиннадцать утра на мой рабочий стол лег телефон. Номер был незнакомым.
— Анна Николаевна? — спросил сухой мужской голос. — Оперуполномоченный Крылов, ОВД Перовского района. Кем вам приходится Смирнова Маргарита Николаевна?
— Сестрой, — я нахмурилась, отодвигая клавиатуру. — Но вы ошиблись районом. И страной. Моя сестра двенадцать лет живет в Канаде.
— Ваша сестра скончалась вчера вечером от обширного инфаркта в подсобке супермаркета на Зеленом проспекте. При ней был паспорт и старый блокнот с вашим номером на случай экстренной связи. Приезжайте в морг на опознание. И вам нужно забрать ее ребенка из отдела по делам несовершеннолетних, иначе к вечеру мы оформим его в распределитель.
Я не помню, как расписывалась в холодных казенных бумагах, глядя на осунувшееся, преждевременно постаревшее лицо Риты с глубокими, черными морщинами вокруг губ. Женщине на каталке можно было дать все пятьдесят, хотя сестре едва исполнилось сорок три.
Участковый передал мне связку ключей и адрес. Коммуналка находилась всего в трех станциях метро от моей квартиры. Когда я открыла скрипучую, обитую рваным дерматином дверь, мне навстречу вышел сосед — грузный мужчина в майке, заляпанной кетчупом.
— А, родственнички явились, — хмыкнул он, опираясь плечом о косяк. — Ритка-то вчера на смену ушла и с концами. Вы пацана ее забирайте насовсем, а то полиция его утром за вещами приводила — он выл на весь коридор, спать не давал.
В комнате Риты не было ни панорамных окон, ни дорогой мебели из красного дерева. Был рассохшийся шкаф с выломанной дверцей, скрипучий диван и кусок дешевой зеленой ткани, криво прибитый к стене гвоздями. На столе лежал старенький, потертый ноутбук и китайская кольцевая лампа. Я откинула крышку ноута. Экран загорелся, и на рабочем столе высветились папки: «Фоны Канада», «Интерьеры авто», «Для мамы».
Я тяжело опустилась на табуретку. Двенадцать лет моя сестра никуда не уезжала. Она работала кассиршей, потом ночной фасовщицей, жила в отвратительном клоповнике и с помощью хромакея создавала иллюзию роскошной жизни на фоне зеленой тряпки.
Мальчик на диване продолжал теребить плед.
— Тебя Денис зовут? — тихо спросила я.
Он кивнул, не поднимая глаз. По его неестественно скованным движениям, заторможенной реакции и отрешенному взгляду я сразу поняла — у ребенка серьезные ментальные нарушения.
Я начала собирать их жалкие пожитки. Выдвинула нижний ящик комода и нащупала пухлую тетрадь в клеточку. Рита вела строгий, копеечный учет расходов. «Оплата комнаты — 15 000», «Лекарства Денису — 8 000», «Макароны по акции». А на последней странице был выделен отдельный столбик, озаглавленный: «Плата за молчание (от мамы)».
Я провела дрожащим пальцем по строчкам. Даты переводов день в день совпадали с теми числами, когда я приносила матери деньги. Тридцать тысяч на «уколы для суставов». Сорок тысяч на «элитный санаторий в Кисловодске». Пятнадцать на «дорогого стоматолога». Все эти деньги мать исправно переводила Рите. За то, чтобы та не высовывалась из своей дыры.
Я сгребла тетрадь в сумку. Подхватила рюкзак с вещами, крепко взяла Дениса за холодную ладошку, посадила ребенка в такси и назвала адрес матери.
Тамара Васильевна открыла дверь в прекрасном настроении, в свежем шелковом халате. Из кухни доносился запах дорогого свежесваренного кофе.
— Аня? Ты почему в среду приехала? Да еще и без звонка? — она резко осеклась, увидев за моей спиной сутулого, испуганно жмущегося к стене мальчика. — А это еще кто такой? Ты что, притащила кого-то с улицы?
Я молча отодвинула мать плечом, провела Дениса в коридор и велела ему не снимать куртку. Затем прошла на вылизанную кухню и с размаху бросила на стеклянный стол паспорт Риты, свидетельство о рождении Дениса и общую тетрадь.
— Рита умерла вчера вечером, мама. Инфаркт. В грязной подсобке магазина «Пятерочка», — я чеканила каждое слово, не отрывая взгляда от ее забегавших глаз.
Мать побледнела, тяжело оперлась о столешницу. Но вместо слез, шока или горя на ее лице вдруг появилось выражение глухого, брезгливого раздражения.
— Значит, доигралась, — процедила она сквозь зубы.
— Ты все знала, — это был даже не вопрос.
— Конечно знала! — мать внезапно сорвалась на истеричный визг. — А что мне было делать?! Ее жених, сын замминистра, бросил ее перед самой свадьбой, когда УЗИ показало, что ребенок родится с патологиями! Ритка уперлась — буду рожать, это мой крест! Что я должна была сказать его элитной родне?! Нашим знакомым?! Что моя старшая дочь, моя гордость, нагуляла больного урода и моет полы в супермаркете?!
Она схватила со стола льняную салфетку и с яростью швырнула ее на пол.
— Я придумала эту легенду про Канаду! Я сама сняла ей ту комнату на окраине, чтобы никто не видел ее с пузом! Она сама виновата, что пустила свою жизнь под откос. А я платила ей каждый месяц, чтобы она сидела тихо и не позорила меня!
— Моими деньгами, — ровным, ледяным голосом произнесла я.
— А чьими еще?! Ты здоровая, работаешь, у тебя ни мужа, ни детей! Должна же от тебя быть хоть какая-то польза семье! — мать злобно покосилась в коридор на Дениса. — Уводи его немедленно. Я не собираюсь на старости лет возиться с чужим бракованным прицепом. Завтра же сдам его в интернат, а соседям скажу, что Риточка трагически разбилась в автокатастрофе в Торонто. Красивый будет финал.
Я смотрела на женщину, которая меня родила, и не находила в себе ни капли жалости. Ни боли, ни обиды — только глухую брезгливость.
Я подошла к шкафчику, где хранились упаковки швейцарских витаминов и дорогой тонометр, которые я купила ей на прошлой неделе. Смела все в свой пакет.
— Что ты делаешь?! — возмутилась мать, делая шаг вперед.
— Забираю свое, — я резко застегнула молнию. — Канада закрыта, Тамара Васильевна. Финансирование полностью прекращено. Разгребай свой красивый финал сама.
Я вышла в коридор, взяла Дениса за руку. Он доверчиво прижался к моему пальто. Мы вышли на лестничную клетку, и я не стала дожидаться лифта — пошла по ступенькам вниз. За спиной сухо и громко щелкнул замок. Мать заперлась в своей идеальной квартире, наедине с фотоальбомом фальшивых канадских пейзажей. А я вела домой своего племянника, точно зная, что больше никогда в жизни не наберу ее номер.