…

— Два раза. Первый — участковый сказал, что это семейная ссора, что муж уважаемый человек, нечего позорить. Второй раз… второй раз меня привезли в отдел, но вместо заявления дали прочитать бумагу, что я отказываюсь от претензий. Его адвокат пришёл через пятнадцать минут после меня.
Я достал блокнот. Старый, кожаный, с промокшими от горных дождей страницами. Начал записывать. Имена, даты, адреса.
— Папа, что ты делаешь? — Надежда смотрела на меня с тревогой.
— Работаю, — ответил я.
— Он убьёт тебя. Ты не понимаешь. У него охрана, связи, оружие. Он…
— Он смертный, — перебил я. — Как все.
Она замолчала. Я видел, как в её глазах борются надежда и страх. Страх был сильнее. Пока.
— Ложись спать, — сказал я. — Я побуду здесь.
Она ушла в спальню, оставив дверь открытой. Я слышал, как она возится с одеялом, как всхлипывает, уткнувшись в подушку. Через полчаса дыхание выровнялось — сон, тяжёлый, без сновидений, накрыл её. Я остался на кухне. Достал телефон. Набрал номер, который хранил в памяти пятнадцать лет.
— Слушаю, — голос в трубке был хриплым, заспанным.
— Глеб, это Борис. Мне нужна помощь.
Пауза. Шорох одеяла, шаги.
— Боря? Ты? Сколько лет… Что случилось?
— Дочь в беде. Муж — депутат, крышует ментовку. Нужны люди. Надёжные.
— Сколько?
— Двое-трое. И один, кто умеет работать с камерами.
— Понял. Где ты?
— Зареченск.
— Дай час.
Связь оборвалась.
К полудню квартира уже не была пустой.
Глеб вошёл первым. Постаревший, но собранный. За ним — ещё двое. Работали молча. Проверили камеры, маршруты, подъезды, парковку. Вычистили всё, что могло нас выдать.
— Вечером вернётся, — сказал Глеб. — Возьмём внизу.
Я кивнул.
Надежда проснулась ближе к вечеру. Села на кухне, смотрела на нас.
— Пап… не надо, — сказала она тихо.
— Надо, — ответил я.
В семь вечера чёрный «Мерседес» заехал в паркинг. Всё прошло быстро.
Охранник даже не понял. Второй — тоже.
Шувалов вышел из машины, поправляя пиджак.
— Ты… — начал он, увидев меня.
Договорить не успел.
Я ударил первым.
Без ярости. Холодно. Точно.
Он пытался сопротивляться. Пытался говорить. Пытался угрожать.
Ничего из этого не работало.
Когда он оказался на бетоне, захлёбываясь воздухом, я присел рядом.
— Ты говорил, что она должна привыкнуть, — сказал я. — Теперь ты тоже привыкнешь.
Он смотрел на меня уже иначе.
Я встал.
— У тебя есть один шанс исчезнуть.
Мы ушли.

Через два дня его имя пропало из новостей. Через неделю — из города. Надежда переехала ко мне. Сначала молчала. Потом начала говорить. Потом — жить. Иногда она просыпалась ночью. Я слышал шаги на кухне. Ставил чай. И однажды она сказала: — Пап… я больше не боюсь. Я посмотрел на неё. И понял — теперь всё правильно.