…

Остальную дорогу они ехали молча.
Два дня супруги не разговаривали. Слава демонстративно занимался своими делами, а Лида пыталась найти выход.
Зарплата у неё была всего десять тысяч — работала она в архиве городской библиотеки. Работа спокойная, но платили копейки.
У мамы пенсия — семь тысяч. Всего семнадцать тысяч на двоих.
Лида открыла сайт объявлений. Самая дешёвая однокомнатная квартира на окраине — старая, с коврами на стенах — стоила двенадцать тысяч плюс коммуналка.
Зимой — все пятнадцать.
Оставалось две тысячи.
На еду. На лекарства. На жизнь.
А у мамы — целый набор болезней: давление, суставы, сердце. Только на лекарства уходило около пяти тысяч в месяц.
Лида закрыла сайт и уставилась в пустоту.
Выхода не было.
Ночью она почти не спала. Слава лежал рядом, отвернувшись к стене, и дышал ровно — будто спал, но Лида знала: он тоже не спит.
Под утро она встала, тихо оделась и пошла на кухню. Села, положила перед собой телефон и долго смотрела на экран.
Потом набрала номер.
— Мам… — голос дрогнул. — Я приеду.
Она отключилась, не дав себе времени передумать.
Когда Слава проснулся, чемодан уже стоял у двери.
— Это что? — спросил он хрипло.
— Я уезжаю, — спокойно сказала Лида.
— К ней?
— Да.
Он сел на кровати, провёл рукой по лицу.
— И надолго?
— Не знаю.
— А я?
Лида посмотрела на него.
— Ты сделал свой выбор. Теперь я делаю свой.
Он усмехнулся — горько, устало.
— Значит, вот так… Двадцать лет — и чемодан.
— Не чемодан, Слава. Мама.
Он ничего не ответил.
Лида взяла чемодан и вышла.
Дверь закрылась тихо.
В деревне было холоднее, чем она помнила.
Дом встретил её запахом сырости и старого дыма. Печка и правда тянула плохо.
Нина Андреевна обняла дочь и долго не отпускала.
— Приехала… Господи… приехала…
Лида осталась.
День за днём.
Она училась топить печь, таскать воду, колоть дрова. Сначала не получалось — руки болели, пальцы трескались от холода. Но потом стало легче.
Не телу — душе.
Впервые за много лет она жила без спешки, без бесконечных «надо», «успеть», «перетерпеть».
Иногда по вечерам она сидела у окна и смотрела на дорогу.
Телефон молчал.
Слава не звонил.
Прошёл месяц.
Потом второй.
Снег лёг окончательно.
Однажды утром в деревню приехала почтальонка.
— Лида! — крикнула она от калитки. — Тебе письмо!
Лида удивилась. Кто сейчас пишет письма?
На конверте — её имя. И знакомый почерк.
Руки дрогнули.
Она вскрыла.
«Лида.
Я долго думал, писать или нет. Ты меня знаешь — говорить не умею, а писать тем более.
Ты уехала — и стало тихо. Сначала хорошо, как я хотел. Потом — слишком тихо.
Я ходил по квартире и вдруг понял: я живу один. Не временно — а по-настоящему.
И знаешь, что самое странное? Меня никто не раздражает. И это оказалось хуже всего.
Я не прав был. Не из-за твоей мамы даже… из-за себя.
Я испугался. Старости. Болезней. Что дальше будет только хуже.
А ты не испугалась.
Я подумал: если ты смогла уехать туда, где тяжело… может, и я смогу сделать шаг туда, где не хочу.
Я продал машину.
Не удивляйся. Мне она не нужна.
Квартиру переоформил на нас двоих. Чтобы больше не было «моё — твоё».
Если ты решишь вернуться — я буду ждать.
Если нет — значит, я сам приеду.
Слава.»
Лида стояла, не чувствуя холода.
— Что там? — спросила мать.
Лида медленно подняла глаза.
— Он… едет.
Слава появился через три дня.
Не с сумками — с чемоданом.
Один.
Встал у калитки, неловко переступая с ноги на ногу.
Лида вышла к нему.
Они долго смотрели друг на друга.
— Ну что… — сказал он наконец. — Возьмёшь квартиранта?
Лида усмехнулась сквозь слёзы.
— С условиями.
— Какими?
— Без «моё — твоё».
Он кивнул.
— Договорились.
Из дома выглянула Нина Андреевна.
— Славик?.. — осторожно позвала она.
Он посмотрел на неё — уже без раздражения.
— Мама, — тихо сказал он. — Можно?
Старушка заплакала.
Лида закрыла глаза на секунду.
И вдруг поняла одну простую вещь:
иногда человек не уходит от тебя.
Он уходит от себя.
Но если находит дорогу обратно — это уже совсем другой человек.
И, может быть… с ним можно начать сначала.