Всегда рядом.
— Ну что ты, моя хорошая, так причитаешь, будто над гробом склонила свою голову? Живой я, потрогай меня. Ты же слышишь мой голос, я же рядом, я жив и живым вернусь с войны. Помнишь, как цыганка нагадала мне долгую жизнь?
Эх, всю душу ты своими рыданиями мне растревожила! Посмотри на меня своими красивыми глазами, давай я тебя обниму крепко, а ты меня перекрести вслед, — Иван как мог успокаивал свою любимую жену, но до нее не доходили его слова: она чувствовала, что видит его в последний раз, и от этого предчувствия цеплялась за мужа мертвой хваткой и срывалась на крик:
— Не уходи, не отпущу!
Иван еле-еле оторвал ее руки от себя, легонько оттолкнул и ушел не оборачиваясь быстрым шагом. Он боялся посмотреть на жену, иначе сердце лопнуло бы от жалости.
…Война всех поставила на колени перед иконой. Стеша молилась, просила у Бога милости, спасения души и от смерти мужа. В себе была уверена и думала: «Я сильная, молодая, вынесу все невзгоды, все переживу, только не переживу смерть любимого».
И только Бог знал, как же она ошибалась. Маленький Никита все цыплялся за мамину юбку, и его ангельская душа не могла понять, почему, когда мама брала его на руки, то всегда утыкалась лицом в его тельце и начинала плакать. Свекровь тогда подскакивала к снохе и отбирала ребенка, повышенным голосом говорила:
— Иди в военкомат, попросись на фронт, так и скажи: «Хочу, мол, мужа за штанину держать». Сколько можно голосить, выть, ребенка пугать? Как будто мне легче? Как перед пропастью ты выть взялась!
Стеша все понимала умом, но страх и предчувствие плохого ее не покидали. Она работала на заводе, который из мирного предназначения быстро переоборудовали в военный. Трудились по две смены. Так как Стеша жила со свекровью, то считали, что ребенок не брошенный, значит, ей можно жить на заводе. Мастер так и говорил:
— Стеша, ты же не закрываешь детей одних как другие? Тебе проще— есть кому приглядеть за дитем.
Стеша потеряла счет дням, не понимала, какое время суток, изматывалась на работе так, что, придя домой, не могла поднять сына на руки. Но никто на трудности не жаловался, все не жалели своих сил, все хотели вложить крупицу своей помощи для скорейшей победы. Но победа была очень, очень далека, немцы шли быстрыми шагами к Москве.
Однажды Стеша сорвала спину, когда держала ящик в руках, да так и осталась в таком положении. Огненная боль сковала кольцом все тело, и в довесок женщина еще сильно простыла. Домой ей привели подруги, уложили в кровать, свекровь своими растирками старалась облегчить состояние, но Стеше становилось все хуже и хуже.
Поднялась высокая температура, хрипы были настолько сильными, что слышались при дыхании. Ее знобило так, что ни одеяло, ни наброшенный поверх тулуп нисколько не спасали, только от тяжести становилось ещё тяжелее, но сбросить с себя груз Стеша от слабости и от болей в спине не могла. Обессилевшая, измученная сказала свекрови:
— Я думала, что я очень сильная, а оказалось слабой. Я предатель, предала Ивана и сына. Пусть меня простят.
Врач послушала ее и с тревогой в голосе сказала:
— Надо в больницу немедленно.
Но спасти ее так и не смогли… Умерла Стеша на следующий день…
Евдокия Петровна, обнимая внука, шептала:
— Лучше бы Господь меня забрал. Ну чем мы прогрешили, за что такое наказание?
Она не знала как дальше жить, как поднимать внука на ноги, как написать сыну, который до безумия любил жену. Вспомнила, как он привел ее в дом для знакомства и сказал:
— У тебя не было родителей, а теперь есть мама, а я тебе буду и за мужа, и за брата, и за отца. Мы тебя никогда не обидим. Скромная, красивая, заботливая Стеша летала на крыльях, она благодарила свекровь, обнимала, могла от счастья заплакать. А уж рождение первенца было для всех особым событием.
…Седая женщина с выцветившими от слез глазами смотрела на внука и разговаривал сама с собой:
— Наверное, поровну Бог делит и горе, и радость. Порадовались — теперь надо поплакать. Господь решил, что то счастье, которое положено человеку, исчерпала Стешка.
Евдокия Петровна обезумела от страданий, от слез, от переживаний. Она ходила и сама с собой разговаривала: то спорила с Богом, то ругала сноху за то, что себя не берегла, то убеждала сына не переживать, как будто бы он узнал о смерти жены, и она его успокаивала.
А Никита все больше и больше тосковал по маме и громко плакал. От его плача бабушка затыкала уши и, качая головой, сидя на полу, выла.
В таком состоянии ее и застала соседка по квартире Люда. Ей не надо было объяснять, она все прекрасно понимала, что горе сделало свое коварное дело. Вскоре Евдокия Петровна умерла от сердечного приступа. Малыша забрала Люда, а потом устроила в детский дом, и именно в тот момент, когда детдом собирались эвакуировать в Сибирь.
Стремительность, с которой на первых порах нацисты продвигались к Москве, остро поставила вопрос о вывозе с прифронтовых территорий детских домов. Страшно было смотреть на Никиту: испуганный, самый маленький, беззащитный он уцепился за медсестру и не отходил от нее ни на один шаг. Никита как будто понимал, что не время капризам и слезам. Он смотрел на все с испугом в глазах и постоянно шептал: «Мама».
Медсестра Ольга сопровождала детишек. Дорога была длинной. Питания, как и теплой одежды, не хватало, многие детишки заболели. Одно утешало сопровождающих, что увозят они детей подальше от войны, от голода, от смерти.
Никите шел третий годик, совсем маленький, он ещё толком и не говорил. Куда бы ни шла Ольга, он был рядом. Иногда она оставляла его с ребятами, он сидел молча и терпеливо ждал ее. К месту прибыли через три недели. Дети были истощены так, что еле стояли на ногах. Грязные, полураздетые, испуганным взглядом смотрели на другой мир.
Их ждали, было все подготовлено для приема. Первым делом накормили, устроили банный день, больных определили в лазарет, а потом начали определять детей по семьям, желающих принять сирот. Вот таким образом Никита появился в семье Агафьи, сестра которой работала санитаркой в детдоме, и предложила сестре забрать малыша.
Агафья жила в селе, была обыкновенной девушкой, правда, очень молчаливой и склонной к уединению. Ее сватал один парень, но она отказалась выходить за него замуж, и он прилюдно сказал:
— Кому ты нужна: маленькая, худая, невзрачная. Я то из жалости к тебе направил сватов.
И только благодаря своей внутренней силе, девушка не заплакала, не убежала, а посмотрела в упор с прямодушной смелостью, высоко подняв голову, ответила:
— Вот поэтому за тебя и не пойду, хочу за хорошего.
Но на душе остался осадок, и она ещё больше в себе замкнулась. На танцы вообще прекратила ходить, подруг не имела, работала с отцом-конюхом на конюшне, очень любила лошадей и верхом скакала как джигит.
Началась война, и Агафья полностью отдалась работе. Когда привезла с собой Никиту, то обнимая его худенькое тельце, плакала:
— Господи, ну прямо как я: тоже худенький. Ну ничего, я тебя откормлю, ты меня не бойся, я тебя никогда не обижу, теперь я твоя заступница, твоя мама. Горькая ты моя сиротинка, не жил ещё, а повидал столько, что подумать страшно. Благо, маленький, память вся в твоей головке не поместилась, детка ты моя жалкая, ангелочек ты мой. Будем с тобой жить дружно, друг друга радовать.
И действительно — Никита очень быстро привязался к Агафье, с работы ее встречал — бежал опрометью, вис на шее и старался поцеловать. Маленькая, худенькая Агафья несла его на руках и, когда ей говорили: «Опусти его, уж большой пацан». Она улыбаясь отвечала:
— Своя ноша не тянет.
…Время шло неумолимо. В одном бою Ивана сильно ранило в ногу, а также получил сильные ожоги. В госпитале провалялся очень долго, потом опять отправился на фронт, а в конце войны снова получил ранение. Победу он встречал в госпитале. Всем нутром чувствовал: что-то случилось с его семьей. Но неспроста же не получал письма, но всячески гнал от себя плохие думы. Ведь война! Какая может быть налаженная почтовая связь, если немцы столько времени простояли в его городе! А может быть родные уехали к родственникам в глушь?
Та физическая боль, полученная при ранении, не шла в сравнение с той душевной болью, которую он ощутил, узнав правду о своей семье. Соседка все поведала, когда он добрался домой. Мужчина не скрывал своих слез, он в одночасье превратился в седого старика, не мог жизнь представить без своей Стеши. Каждую ночь она ему снилась, просыпался будто в ее объятиях, а потом, возвращаясь в реальность, выл как раненый зверь. Сколько прошло времени? Месяц, два, три? А он по-прежнему не мог принять, что Стеша не откроет дверь, что нет мамы, сына.
Но в один миг он словно отрезвел.
«Как это нет сына, почему я его не ищу? Ведь детдом эвакуировали, значит, он жив». И начались долгие мучительные поиски. Детский дом расформировывали в разные города, и только благодаря Ольге, которая сопровождала поезд с детьми и которая прекрасно помнила того Никиту, Иван узнал, куда отправили детишек.
Добирался очень долго, в мыслях передумал все, представлял, каким стал сын, и всякий раз его образ сливался с образом Стеши. Два образа мелькали как кинокадры перед его глазами. Иван обращался к покойной Стеше: «Милая моя, ты в моем сердце, в мыслях, ты рядом, давай вместе искать нашего сына, помоги мне».
И действительно Иван без труда нашел детский дом и ту женщину-нянечку, которая определила его сына своей сестре.
…Шел сорок восьмой год, Никите было восемь лет. Он настолько был привязан к Агафье, которую считал своей мамой, что скажи ему: скоро надо разлучаться, то он бы сошел с ума. Он очень ее любил, для него она была самой красивой, самой доброй, нежной, ласковой, а для нее он был настоящим сыном, она познала сполна чувство материнства. К нему она бежала домой с работы как на крыльях, делилась и радостью, и переживаниями. Никита часто пропадал с мамой в конюшне, вместе водили лошадей на реку, вместе их купали, скакали наперегонки. Они были как одно целое, и хотя Никита был ребенком, но понимал, что он самый счастливый человек на свете.
…Как-то Никита спросил об отце, Агафья ответила:
— Вот когда вырастешь, тогда мы вместе найдем ответ.
А ответ стоял на пороге дома и боялся заходить, он переминался с ноги на ногу, ком в горле ерзал туда сюда, руки дрожали. Наконец рывком открыл дверь и сразу бросился в глаза Стешин образ: Никита был копией мамы — те же красивые, огромные глаза, тот же цвет волос. Нависла тишина, никто не мог проронить ни слова. Иван опустил рюкзак на пол, сел на скамью, закрыл руками лицо и заплакал. Агафья подошла и положила свою руку на его плечо.
— Солдат, поплачь, это слезы радости, как я понимаю?
— Да, это слезы счастья: я нашел сына.
Никита смотрел с большим любопытством на дядю. Агафья накрыла на стол, накормила, а потом обратилась к Никите:
— Сынок, баню покажи…
— и сделала большую паузу, — отцу, а мне на конюшню пора.
Иван удивился, узнав, где работает Агафья, ведь она была совсем худой, маленького росточка: какой из нее конюх? Но вспомнил войну и подумал: «Да кем только не пришлось нашим женщинам работать, и еще как работать».
Никита не шел на контакт с отцом, сторонился, никаких вопросов не задавал и сам отвечал сухо, с нежеланием. В его глазах затаился страх, он боялся, что отец увезет его от любимой мамочки. Агафья смотрела на Ивана без женского интереса, ей больно было видеть страдания сына, и она решила спросить о планах Ивана:
— Ну поживете вы здесь, привыкнет сын к вам, а дальше что? Какие планы у вас? Вы же должны и обо мне подумать. Не смогу я без сына. Нельзя его от меня оторвать, для нас разлука подобна смерти. Может быть, вам стоит переехать сюда? Будете жить отдельно, приходить в гости, а там и Никита к вам станет прибегать, может, его сердце оттает, страх его покинет, и оно опять приобретет спокойствие.
Иван в ее словах увидел смысл. Решил по-мужски поговорить с Никитой. Но не успел и слова сказать, как сын заплакал, и сквозь слезы начал выкрикивать:
— Я без мамы никуда не поеду, мы здесь будем жить. Как же без меня Звёздочка, а Уголёк? Я буду с мамкой, с мамкой.
Крик сына вонзился в самое сердце. Иван вспомнил Стешу, как ей было больно тогда расставаться с ним, так и сейчас больно было сыну расстаться с Агафьей. Увезти силой, без его желания, значит —
растоптать, убить. Иван успокаивал Никиту, старался прижать к себе, но тот вырывался, твердил одно слово: «Мамочка». И только, когда Иван дал слово солдата, что оставляет его с мамой, Никита успокоился. Иван поблагодарил Агафью за сына, за понимание и гостеприимство. Он смотрел на маленькую, худенькую женщину и думал: «Сколько же в ней добра, тепла, силы! И не физической, а силы любви к жизни, к сыну, к своим лошадям. Вот эта любовь даёт неисчерпаемую энергию, радость. Ведь она никогда не обидела Никиту, не упрекнула, не наказала за ребячьи шалости, она всегда старалась сделать так, чтобы ребенок чувствовал себя счастливым, свободным рядом с ней».
И в благодарность за сына Иван крепко обнял Агафью, долго держал в своих объятиях. Оба плакали.
…Иван долго добирался домой и по возвращении первым делом пошел на кладбище. Он делился с родными своими переживаниями, плакал, просил помощи в принятии правильного решения.
Соседка Анна Павловна пригласила на обед, так как знала, что Иван голодный, уставший, измотанный, и всячески хотела его успокоить. Иван ей все рассказал и ждал мудрого совета. Пожилая женщина, потерявшая на фронте двух сыновей и мужа, сквозь слезы сказала:
— Если бы мне сказали, что у меня на краю земли живёт мой сын, я бы ушла пешком, и даже если бы он во мне не нуждался, я бы жила рядом и радовалась за него. Стешу ты не вернёшь, а сына ты потеряешь окончательно. И каков ты отец, как жить-то будешь?
Бегать на кладбище и волком выть, себя жалеть? А ты не жалей, ты борись, ты солдат, а не размазня.
Ивану стало стыдно, но в одно и то же время легче на душе. Как будто Анна Павловна придала ему уверенности в своих силах, он понял, что за любовь сына надо бороться своей силой любви. Конечно, он никогда в селе не жил, землю не пахал, не косил, но вспомнив Агафью, улыбнулся: «Уж если эта мышка никакой работы не боится, то почему я, почти здоровый мужик, должен чего-то бояться?»
Попрощавшись с родными стенами, с заводом, где работал мастером, с друзьями, Иван опять тронулся в путь. Он решил окончательно обосноваться рядом с сыном и был уверен, что это есть самое правильное решение.
Увидев Ивана у себя на пороге и услышав слова: «Я приехал навсегда и буду жить отдельно, приютите меня только временно», Агафья вздохнула с облегчением. Только вчера Никита сказал ей:
— Мам, смотрю, какая ты маленькая, худенькая. Вот вырасту, ты вообще работать не будешь, я тебе такие сладости покупать буду, ты у меня сахар есть будешь вволю.
Он ее обнимал, и хоть ему шел десятый год, а он по росту ее почти догнал.
Агафья понимала, что отец родной, и может всяко в жизни быть: поживет год-два, приманит и махнет в город с Никитой. От таких дум Агафья, обнимая сына, начинала плакать. Никита как будто чувствовал причину слез и говорил:
— Мам, ну что ты ревешь, как будто у нас Звёздочка сдохла или я уехал? Пойдем лучше чай попьем, я видел у тебя здоровенный кусок сахара.
Агафья устроила чаепитие.
От председателя вернулся Иван и сообщил, что жить будет в доме Прасковьи, старой бабушки, похоронившей всех детей, а работать будет на МТС, так как руки бывшего танкиста и бывшего мастера на машиностроительном заводе были как нельзя кстати.
Старая Прасковья напоминала ему маму: такая же заботливая, внимательная, но могла и поворчать, когда Иван приходил поздно вечером от Агафьи. Начинала бормотать:
— Что мотаешься туда-сюда, уж обосновался бы у Агафьи, чем не баба. Ну и что маленькая, худая как тростинка, зато душа с аршин, все вместила: и любовь, и доброту, и ласку. В войну, да и после, когда у нас голод страшный был, она ведь сама не ела, а все малышу отдавала. Помню, пришла к ней, а она на стол из чугунка две картошки вынула в чашку для Никиты и кружку молока поставила, а сама себе пустой кипяток и корку мякинного хлеба засунула. А вам красоту все подавай! А та и есть красота, которая внутри сидит. Баб у нас много: и красивых и не очень, только сыночка-то как восьмой год Агафья растит, она не боялась его взять, а любит она его так, как я своих любила, только мне-то мои родные, а этот чужой ей.
Иван слушал, не перебивал. Он все понимал, но не мог представить Агафью своей женой. Да и в ее глазах он не видел особого огонька.
Иван виделся с Никитой часто. Разговаривал с ним как с мужиком:
— Ты вот любишь лошадей, и я люблю. Только мои кони железные, они сильнее, выносливее. На них вся надежда. Ты же помнишь, как голодно было, не хватало хлеба, а почему? Да потому что не на чем было пахать землю, а сейчас посмотри, какой у нас стан, какая мощь, какие мастерские!
Никита внимательно слушал.
— А давай я тебе покажу, какой мой конь, — предложил отец, — а ты мне свою Звёздочку покажешь.
Они подали друг другу руки: мол, договорились. Иван приобнял сына, поцеловал в голову и радостно сказал:
— Мы с тобой горы свернем.
— Гору не надо, а надо мамке помогать больше, а то вчера плакала, наверное, от усталости.
Никита смотрел на Ивана без боязни, по-доброму, ведь теперь он нисколько не боялся, что отец его увезет, да и наблюдая, как батя часто помогал Агафье в домашних делах, радовался и мог после сказать мамке:
— Во даёт батя! Сильный, ловкий, ну прямо как я, — и и после своих слов смеялся. Агафья заметила, что Никита ждёт отца и часто к нему бегает сам, а при своих друзьях говорит:
— Да мы с батей, да он то, да он се.
Иван наконец-то приобрел душевное спокойствие, он видел, как сын растет, как заботится о матери, как Агафья сама не нарадуется на него, но чтобы вместе жить, чтобы увлечься Агафьей — такой мысли не допускал.Его не отпускала Стеша.
…Прошло три года, Иван так соскучился по своему городу, но больше всего его тянуло сходить на могилу. Ему казалось, что любимая Стешка ждёт его, всей душой он рвался туда. И вот наконец, он сообщил Агафье и Никите день своего отъезда.
Как-то сразу Никита загрустил, его обуял страх, что батя не вернётся назад. Иван пришел поздно вечером попрощаться, крепко обнял сына, Агафью. Он шел неспешно домой, думая о поездке, как вдруг услышал:
— Отец!
Иван повернулся и увидел бегущего Никиту. Он подбежал к нему, обнял и сквозь слезы прошептал:
— Ты обязательно возвращайся, я тебя очень буду ждать! Пожалуйста, возвращайся скорее.
Иван впервые за долгие годы почувствовал себя счастливым. Наконец-то на душе наступило полное спокойствие. Его совсем не вымотала дорога, он был на эмоциональном подьеме. Ему хотелось поскорее прибежать к Стеше и поделиться своей радостью. Впервые на могиле жены он не плакал. Тихий теплый ветерок ласкал его лицо, а ему казалось — это Стеша прикасается к его щеке, целует, что-то шепчет.
Он словно в ответ ей тихо говорил:
— Вот видишь, Стеша, я тебя не забыл и сына не потерял. Да ты же все видишь и знаешь. Ты не обижайся, но я скоро опять уеду. Меня ждёт сын, да и Агафье надо помогать. Иван долго разговаривал со Стешей, уже темнело, а он все никак не мог наговориться. Соседка как всегда встретила с объятиями. По глазам поняла, что душевная боль Ивана сдает свои позиции.
— Да, Иван, вижу, что все у тебя хорошо, и спрашивать не надо. Человека ведь глаза выдают. А они у тебя светятся, хотя знаю, что ты устал и голодный. Надо тебе отдыхать.
— Да некогда мне, вот побуду пару дней и назад надо, меня сын ждёт, велел не задерживаться.
На следующий день Иван навестил друзей, опять сбегал к Стеше и пообещал в следующий раз приехать с сыном.
И так случилось на самом деле. Иван выполнил свое обещание. Никита стоял с отцом перед могилой матери и думал: «Какой же все-таки мой отец преданный человек. Прошло столько лет, а он по-прежнему любит маму. Я, наверное, тоже весь в отца, такой же преданный своей маме».
Стояли двое мужчин, и каждый думал о своем, у каждого трепетно билось сердце, и каждый знал, что он счастлив, потому что человек, который стоит рядом с ним — самый дорогой, самый любимый и преданный…
АВТОР Наталья Артамонова(Кобозева)