…

– Ну как? Жизнь прожить и рассвет не видеть? Ведь как мы с дедом. Вставали раненько, выходили во двор, а солнце входит и освещает лица-то наши. И так хорошо становится мне. Вижу – и ему тоже. Теплеет на душе и наполняет солнце нас силами. Солнце ярче и сил все больше, для нового дня. А ты попробуй сама-то, тогда и поймёшь.

Пока разговаривали и двигались по рядку, сравнялись с компанией детей.

– Здрасьте, тёть Кать! Утречка доброго…, – девочка в закатанных трениках, косынке и черной футболке с мужского плеча прокричала.

– Здрасьте, здрасьте. Мать-то на работе, Оль?

– Ага, у неё сегодня загон ремонтировать будут, приедет бригада.

– Понятно. А ко мне вот правнучка приехала. Лерой звать.

Оля приветливо помахала рукой, Лера ответила.

– Айда купаться после картошки с нами.

– Можно…

– Давай, только я детей накормлю всех, и Генка вон за тобой прибежит.

– Бабуль, можно? – уже потихоньку спросила она Катерину.

– Да почему нельзя-то? Ты уж взрослая, сама и решай, что здесь делать будешь.

Лера на картошке устала быстро. Катерина её не держала, но глядя на детей, продолжающих копать, Лера не уходила тоже.

– Поди что ли, поставь картошку варить, да курей покорми, – уже отправляла её Катерина.

– Как это? Я не сварю, я не умею…

– Ладно, для первого раза вместе сварим. А сейчас давай картоху в тележку грузить.

Баба Катерина устала очень. Картошку в сарае разгрузили и она легла в хате на диван.

– Лер, не могу совсем. Там мешок…курям поди дай, один ковшик и хватит. А ещё травки им порви. А потом покажу тебе как картошку чистить.

– Бабуль, я не могу, я тоже устала…, – Лера развалилась в кресле.

– Вот и я… Значит без обеда пока. А как же ты? Купаться-то голодной плохо.

– Ну давай, сделаю. Говори – как…

Такое ощущение, что картошку правнучка чистила впервые. Половина картофелины оказывалась в мусорном ведре, но Катерина была терпелива. Пусть так, но зато сварит сама.

Когда прибежал десятилетний Генка, Лера оказалась не готова. Платье мятое, утюг допотопный, но Катерина лежала на диване, держась за спину. Пришлось внучке все делать самой.

А вот как только Лера убежала, Катерина встала, воткнула в штепсель вилку радио и принялась за дела.

Она, действительно, была стара. От работы в поле уставала и давно собиралась картошкой больше не заниматься. В груди порой что-то кололо, сжималось. Но наступала весна и каждый раз Катерина думала, что вот – ещё годик.

Но сейчас не поднималась с дивана она специально.

Пока была тут Галина, пока крутилась вокруг Леры, та и правда, хандрила. Ныла, что умрет тут от тоски. Ей нечем было заняться, а сейчас девчонка расшевелилась.

Хорошая девочка. Нет, совсем не испорченная, какой представляли её родственники. Как будто играла она там у них в городе свою роль – подростка трудного, а здесь сняла с себя эту шкуру и осталась такой обнаженной, неумелой и растерянной.

Узнала бы сейчас Галина, что дети одни на реке, ох, дала б взбучку матери. Но этот вечный надзор и вызывал бунт, эта несамостоятельность и породила полную безответственность за свои дела и поступки.

Правнучка вернулась с красным носом и бухнулась на табурет.

– Ха-айп! Бабуль, такой хайп. Мы накупались! Колька так ныряет! Как профессионал. Ба, а у Ольги купальник – вааще зашквар. Я ей свой синий подарю, она отпадет от восторга. У меня их все равно штук пять.

– Конечно, подари. Она рада будет. А я мясо потушила, будешь?

– Ещё как! Хавать хочется!

– Хавают собаки и свиньи, а ты же человек … Лучше ешь … А вот Трою кость поди отнеси, пусть хавает.

А вечером ей обещали большой костер за деревней.

– Бабуль, они такие песни поют. Я и не слышала таких. Коля на гитаре играет хорошо.

– Да, так ить он в музыкальную школу в Лемешовку ездил. Да. И в школу туда, и в музыкалку. И Ольга там училась.

– Тут у вас и музыкальная школа есть?

– Есть, ну как школа. Педагоги прям на дому учат или в школе простой. Но учат хорошо.

– Блеск…, – резюмировала Лера, – А я так и не закончила. Отправила меня маман на фоно, но мне лень было. Там учить столько…

А на следующий день баба Катя учила их с Ольгой варить особенный грибной суп. “По старинке” – назвали его девчата. Наварили столько, что ели потом всей оравой три дня во дворе за столом у Екатерины.

Малышня не отходила от корзины с родившимися у Катерининой кошки котятами.

– Бабуль, а рожать тяжело, да? – они сидели вечером на диване, пили чай с медом.

– Нелегко. Мать-то твоя не рассказывала, как тебя рожала?

– Нет.

– Ну, слушай, я расскажу, как Галю родила.

Федя-то мой тогда за председателя колхоза остался, дневал и ночевал в правлении, закрывали имущество тогда, технику. Осень же. А я чего… Молодая ещё. Мне ж восемнадцати ещё не было, как Галя-то появилася.

Я вечером в сарай пошла за чем-то, да там и прихватило. На сено уселася и сижу. Раз покорчилась, два. Думаю – пройдет. Только потом уж поняла, что началося. Думаю – ох! А повитуха-то бабка жила в Лемешовке тогда. Думаю, куда идти? К ней, али к Феде, в правление.

А ведь стыдилися тогда и родов-то этих. Думаю, как я к нему пойду, да и направилася в Лемешовку. А на краю села, как я на колени бухаюсь от боли меня Силантьев дядя Боря увидел, на телеге ехал с сыном. Подхватил, на телегу и в Лемешовку погнал.

– Не рожай, кричит, не рожай пока, терпи.

А у меня уж и терпежа нет, а молчу, держу в себе крик-то. Кряхчу только. Стыдно ведь. А родить нельзя погодить.

А мальчонка-то его в правление побежал.

И тут, представляешь, вижу – Федор мой, как прынц, на коне верхом нас догоняет. А я уж и света белого не вижу. Вот так и ехали, он надо мной скачет, а я охаю, а сама улыбаюся ему, стараются. Так и прискакали – я на телеге, а Федор мой рядом, на коне.

Родила я в сенях у повитухи -то, уж потом на постель перешла. В общем, не терпелося твоей бабке появиться на свет. Да-а. Горьки родины, да забывчивы.

А нам с тобой к деду на могилу сходить надо. Любил он тебя очень, жаль вот понянчился мало. Расскажешь ему, как живёшь…

И казалось бабе Кате, что никто и никогда не рассказывал правнучке такое, с интересом она слушала ее. Все не о том с детьми говорят, все думают – ну, дети же. А они взрослеют, им жизнь познавать, ох, как надо.

Картошку выкопали всю до конца. Дети Севастьяновы помогли докопать и им. Колька уже не спускал глаз с Леры, а Лера улыбалась ему. И однажды он позвал её встречать рассвет.

– Лер, ты курям уже дала?

– Да, бабуль. И Троя накормила, и Муську с котятами. А давай я пол помою, суббота же. Ольга вон тоже убирается.

Галине и Валентине звонили, докладывали.

– Ну, как вы там? Устала, мам? Приеду забирать на днях, – Галина собиралась.

– Какое там устала. Наоборот, помогает мне Лера, готовит, в доме прибирает. А как они двор с ребятами вычистили, перестановку мне тут сделали. Теперь у меня прям, как на даче.

– Это с Севастьяновыми что ли?

– С ними.

– Ну так, пусть ещё что ли погостит?

– Конечно, оставьте её вообще до школы тут. Уж немного осталося.

– Ты смотри там, мам, за ней. Глаз да глаз.

– А мы обе друг за другом смотрим. Я – за ней, а она – за мной.

Так и было. Лера не могла подвести прабабушку. Полюбилась ей она за эти дни сильно. Свою маленькую, слегка сгорбленную, но по-прежнему такую сильную и мудрую огорчать она не хотела.

Она чувствовала её беззащитность и некую наивность, веру во все хорошее. Хотелось защитить ее, преодолеть все ради нее. Никогда и никто не становился Лере вот так дорог.

– Бабуль, а ты о смерти думала? – они сидели у могилы деда Федора.

– Думала, как не думать.

– Страшно тебе?

– Есть немного. Но все время думаю, что встретит меня там Федя верхом на коне, как тогда – в молодости. И будет мы там обязательно молодыми, а не как сейчас немощными. Так подумаю – и легче, – и увидела Лера во взгляде бабушки настоящую романтику — с надрывом и сдерживаемыми слезами.

– Да, так и думай, он встретит! Обязательно встретит.

– А ты вот что, Лер. Я пойду потихоньку вон по кладбищу, а ты поговори с дедом. И не торопися. Расскажи ему о жизни своей, о том, о чем с живыми и не поговоришь порой, о трудностях и радостях расскажи. Хочешь – и о планах.

Баба Катерина посеменила к родным могилам, оглядываясь на правнучку.

И Лера сейчас, глядя на фото, отчего-то так хорошо вспомнила дедов взгляд. Тот, что был только у деда. В нём и боль, и тоска, и в то же время готовность пошутить, поддержать. Во взгляде деда было столько мудрости, как будто видел он наперед все ее трудности и уже переживал за неё тогда.

А трудности у Леры были. И она вдруг сбивчиво, но очень подробно начала ему рассказывать, жаловаться на жизнь, и на себя.

А Катерина наблюдала, как правнучка сидит на скамье у могилы её мужа, говорит что-то и утирает кулаком глаза.

Вот и хорошо. Хорошо это. Наполняется сердце добром, а все плохое уходит.

Каждый из нас так нуждается в откровенности, тепле и в настоящей безусловной любви. А любовь – она от сердца к сердцу.

Рассеянный хореограф