…

Фроська запихнула послед подальше в сено и вышла с ребёнком на улицу. Она шла, пошатываясь, в сторону леса. Мокрая юбка липла к озябшим ногам и сами ноги тоже насквозь промокли от таявшего снега. Фроська углублялась всё дальше и дальше в лес. Где-то в вышине потрескивали ранние птицы. Паршиво было у Фроськи на душе, страшное дело она задумала… А выбор-то какой? Есть ли выбор у неё? Больше всего на свете Фроська боялась своего отца.

Фроська сошла с тропы и оставила своего ребёнка под осиной. Девочка то ли спала, то ли была слишком бессильной, чтобы шевелится. Подумала Фроська, что ей очень сильно попадёт за одеяло, но не оставлять же ребёнка на снегу! Колотило Фроську. Еле оторвала она взгляд от девочки. Какой страшный грех она собирается унести с собой в могилу! Помявшись ещё немного, Фроська отправилась домой.

Идёт Фроська, а ноги её с каждым шагом словно свинцом наливаются и душу на части рвёт. Полюбила она уже эту девочку! Разве заслужила она подобной смерти?! Представила Фроська саму себя, оставшуюся в лесу беспомощным младенцем… Представила, вскрикнула… И понеслась по лугу назад в сторону леса. Будь что будет! Пусть отец их обеих губит!

“Вернусь домой с дитём и скажу: ежели убьёте, то закапывайте нас вместе в одну могилу!”

Прибежала Фроська на то самое место, где дитя оставила, круть-верть, а дитя-то и нет! Как в воду канул! Заглянула Фроська под каждую осинку, да что заглядывать, если точно помнила, что положила ребёнка именно под той, у которой сук отломан и ёлочка молодая рядом! Да и следы Фроськины свежие видны! А ребёнка нет! Кинулась Фроська снег изучать – ещё чьи-то следы там были, подлиннее, чем у неё. И то ли волка, то ли собаки ещё. Вели те следы к охотничьей тропе да там и терялись. В какую сторону податься? Побродила Фроська минут двадцать в нерешительности.

— Ау! Кто ребёнка забрал?! Отдайте! Отдайте!

Эхом прокатились по лесу её слова. Никто не ответил.

Вышла Фроська на заснеженный, с проталинами луг… Оглянулась боязливо не лес в последний раз и перекрестилась. Затем она отёрла лицо талым снегом и вернулась домой ни с чем.

***

Семь лет прошло с той поры. Пять последних Фроська была уже замужем. Муж избил её в первую же брачную ночь, когда узнал, что Фроська не девственница.

— С кем была?! Признавайся или убью!

Фроська прикрывала глаза чёрной косой, чтобы не видеть горящие гневом глаза мужа. Был он выше и шире её раза в два – когда в избу входил, наклонялся в дверях, чтобы влезть в проём.

Призналась Фроська, что ссильничали её, но о ребёнке ни слова…

Все пять лет брака муж избивал Фроську похлеще, чем отец мать. В чём только дух её держался – не знала. Две беременности закончились выкидышами один за одним и последние три года Фроська не тяжелела – видно, отбил он ей способность рожать окончательно.

Фроська считала, что она заслужила такую судьбу. За загубленную детскую жизнь суждено страдать ей долго… Часто думала Фроська о той своей первой девочке, представляла её подросшей, все годы мучилась она жгучей виной. Заслужила! Заслужила! Страшно представить в каких страданиях уходила малютка!

После очередных побоев решила Фроська, что хватит с неё – раз она никак не помрёт, раз заживает на ней любая рана, значит пришло время уйти ей по своей воле. Отправилась Фроська средь бела дня в тот самый лес, где оставила когда-то своего ребёнка. Знала она, что за лесом, там, где начинается дорога в соседнюю деревню, есть озеро. Там-то она и утопится.

“И соединятся наши души с доченькой в одном лесу, под сенью одних деревьев… Может она летает там, моя крошка, и ждёт меня все эти годы.”

Посидела Фроська на бережку чёрного озера, чтобы в последний раз насладиться пением птиц и ласковым ветерком лета. Хорошо на земле жить, да надолго лучше не задерживаться! Разулась Фроська и вошла в воду. Ноги сразу погрязли в толстом слое тины. Дальше, дальше надо заходить! По пояс ей уже… по шею…

— Э-ге-гей! Девушка! Здесь у нас не купаются, на дно утягивает!

Оглянулась и видит сквозь слёзы – мужичок к ней бежит, а за ним по следу девочка.

— Здесь на дно утягивает, выходите!

— А мне и нужно на дно! – тихо сказала Фрося и нырнула.

Очнулась Фроська уже на берегу мокрая и мужчина рядом с ней такой же сидит, снимает с себя водоросли и ряску.

— Утопленница, значит? – сказал мужчина.

Фроська, откашлявшись, злобно смотрела на косой ворот его рубахи.

— А вам-то что? Спасать не просила.

Вдруг она почувствовала, что кто-то роется у неё в волосах. Смотрит – девочка-синеглазка. Улыбнулась она Фроське, как ангел, как никто никогда ей не улыбался.

— Тётенька, у вас тина на голове, я вытаскиваю.

— Спасибо…

Фроська с благодарностью погладила её по ручке. Опять нахмурилась.

— Не надо было меня спасать. Мне жить незачем.

— Почему это?

— Ничего у меня нет: ни дома, ни мужа, ни детей… и не будет.

— Как это дома нет?

— Сгорел дом, – соврала Фроська, веря в собственную ложь. И была ли ложь это? Она и впрямь чувствовала, что за спиной у неё сгорели все мосты. К мужу она ни за что не вернётся, а родители к себе не пускают. Да и не нужны они ей!

— И муж сгорел с ним… А детей и не было.

Мужчина подозвал к себе дочку:

— Маруся, ягодка моя, смотри какие бабочки на поляне летают, попробуй изловить?

— Хорошо! – весело отозвалась девочка и неожиданно обняла за шею Фросю. – А вы, тётенька, не плачьте, всё будет хорошо!

— Топиться тоже не дело, – сказал задумчиво русый мужчина и потянул в рот былинку.

— Если бы вы знали какой грех у меня на душе! – сказала, как брызнула, Фрося и опустила на мокрые колени голову.

— Ну так расскажите мне, раз всё равно собрались помирать.

Фроська долго молчала и в этом молчании убегала от неё, как вода в ручье, вся загубленная её юность, все надежды, все мечты… И выложила Фрося всё этому незнакомому мужчине – и случай на лугу, и беременность, и то раннее утро, когда она родила дочь и оставила в лесу, и как вернулась за ней, да поздно… Волки унесли её дочь.

— И на плечике у моей девочки, знаете, родимое пятнышко было… Красное… Так запомнилось мне. Не успела даже поцеловать.

Она испуганно подняла несчастные глаза на мужчину – тот молчал и был очень нахмурен. Потом подозвал свою дочь и отогнул воротник детской рубашки. Фрося ахнула – родимое пятнышко на том самом плече. Схватилась она за сердце…

— Всё, беги играй опять, – сказал он девочке и обратился к Фросе: – Семь лет назад, ранним утром, меня разбудил голос. Он сказал прямо в ухо: “Вставай, Ваня! В силки твои заяц попал – забирай”. Я проснулся в непонятках – что такое? Рядом жена мирно спит. Только перевернулся на другой бок, чтобы заснуть, как голос опять: “Ваня! В лес иди, срочно!” Ну я и пошёл… Собаку взял. Она и нашла вскорости ребёнка новорожденного под осиной, рядом ёлочка ещё… А у нас женой детей не было, Бог не дал… Вот, вырастили Марусеньку… Лучик солнца наш.

Фроська ошарашенно молчала, глядя на почти чёрную воду озера.

— А жена моя год назад преставилась… Одни мы остались. А теперь ты мне рассказываешь такое… Чудны дела твои, Господи!

Иван встал и подал Фросе руку.

—Ну что, пошли домой?

— К-куда? – пролепетала Фрося.

— Ну домой, в нашу деревню. Переодеться надо бы. Платья там от жены остались.

— А… а Маруся? Она не против будет?

— Вот сейчас у неё и спросим. Пошли к ней.

Иван поднял из высокой травы дочь и она выпустила из рук бабочку. Та улетела. Иван пошептал девочке на ушко, указывая на Фросю. Девочка спросила:

— А она обещает, что будет хорошей, как мама?

Фрося взяла её ручку, прильнула губами к детской коже и выдохнула, едва дыша, ощущая, как пахнет её дочь дурнопьяном сладким-сладким:

— Обещаю.

Автор: АннаЕлизарова