…

— Но ведь она не… донора нет, Семёновна.

— Ищут ещё. А ты давай, бери котёнка. Пусть он там живёт, место греет. Машеньке знать надо: раз Надежду её берегут, кормят — значит, и саму её домой ждут. Обязательно ждут. Нельзя дом пустым оставлять, Оля.

На следующий день, перед самым отъездом, Ольга с Машенькой зашли ко мне попрощаться. Девочка прижимала к груди рыженький комочек. Котёнок пищал тоненько, но не вырывался.

— Семёновна, смотрите! Мама разрешила! Надежда теперь дома меня ждать будет. Правда ведь, мам?

— Правда, доченька.

Я погладила котёнка по мягкой шёрстке, потрепала Машеньку по щеке.

— Ты езжай спокойно, милая, лечись. А за Надеждой я пригляжу, обещаю.

Уехали. А я стою у окна, смотрю им вслед и думаю: господи, за что детям такое? Ведь если есть ты где-то там, на небесах, неужто не видишь?

Январь был долгий. Февраль ещё длиннее. Ольга звонила раз в неделю — донора нет, Машенька слабеет, врачи качают головами. А я по ночам не спала, всё думала — неужели правда нет никого? Во всей стране, во всём мире?

В марте случилось чудо. Нашли донора. Паренёк студент из Кирова, девятнадцать лет всего. Подошёл идеально.

Операция назначена на апрель. Ольга приехала в село на три дня — корову продать, дом закрыть, вещи собрать. Нужны были деньги — много денег. На лекарства дорогие, на реабилитацию, на проживание Ольге в чужом городе. Сумма для деревни неподъёмная.

Село, знаете, как один человек, живёт. Кто сколько мог — несли. Тётя Клава пенсию свою отдала, дядя Миша от продажи поросят деньги принёс. Даже пьяница Колька, что по миру ходит, принёс смятую тысячу — нашёл где-то, говорит.

Я смотрела на них, на этих простых, часто грубых людей, и понимала: вот она, настоящая любовь. Не в словах, а в делах.

Операция длилась восемь часов. Ольга звонила мне каждые полчаса, голос дрожал.

— Семёновна, ещё не вышли. Боюсь.

— Держись, Оленька. Держись.

Когда всё закончилось, я услышала в трубке её рыдания. Сердце в пятки ушло.

— Ольга! Что? Что случилось?

— Семёновна… — всхлипывала она. — Семёновна, врач сказал… сказал, что всё прошло хорошо. Машенька справилась. Она живая, Семёновна!

Я опустилась на стул. Руки тряслись так, что еле трубку удержала. А по лицу текли слёзы — сами, я и не заметила когда.

Но радоваться было рано. Началось самое страшное — ожидание. Приживётся ли, не начнётся ли отторжение? Месяц Машенька лежала в реанимации. Ольга не отходила, спала на раскладушке в коридоре.

Я звонила каждый день. Иногда Ольга брала трубку, иногда нет — значит, плохо было. В такие моменты я сидела в медпункте, смотрела в окно и думала: сколько же силы нужно матери, чтобы не сломаться? Сколько веры?

В конце мая позвонила Ольга. Голос уставший, но спокойный:

— Семёновна, нас из бокса выписали!

Я аж подпрыгнула:

— Домой едете?!

— Нет, — вздохнула она. — Врачи сказали, надо ещё всё лето тут пробыть, под присмотром, на дневном стационаре.

Всё лето мы селом посылки им собирали. Кто ягоду, кто варенье, кто копеечку малую. Чтобы знали: их тут не забыли.

Вернулись они только в сентябре, на самое Бабье лето.

День стоял — золото с лазурью. Воздух прозрачный, паутинки летают, астрами пахнет и дымком.

Автобус остановился у клуба, и вышла Ольга, а за ней — Машенька. Я не узнала её сразу. Пополнела, порозовела. На голове пушок светленький пробивался. Глаза блестели.

— Семёновна! — крикнула она и кинулась ко мне.

Я обняла её, прижала к себе. Ольга стояла рядом, плакала и улыбалась одновременно.

— Семёновна, а Надежда как? Вы за ней присматривали?

— Присматривала, милая. Она тебя ждёт.

Мы пошли к ним домой. Калитку открыли — и тут из сеней выскочила рыжая кошка. Уже большая, пушистая. Увидел Машеньку и заорала благим матом. Она села на корточки, расплакалась, обняла её.
— Надежда, Надеженька… Я же говорила, что вернусь!

Вечером всё село сошлось у Кравцовых. Столы накрыли прямо во дворе, под старой яблоней. Тётя Клава пирогов напекла, дядя Вася мёду принёс, кто-то самогонку притащил. Сидели до темноты, говорили, смеялись. Машенька бегала между столами с кошкой на руках, показывала всем.

А я сидела на лавочке, смотрела на эти лица — простые, добрые — и думала: вот она, жизнь настоящая. Где люди друг за друга горой стоят. Где чужого горя не бывает. Где имя котёнку дают не просто так, а потому что Надежда — это единственное, что у нас остаётся, когда всё остальное рушится.
Смотрю я сейчас на Машеньку — и не верится… Вытянулась, расцвела — настоящая русская красавица. Коса снова отросла, толстая, тяжелая, золотом на солнце отливает — ниже пояса уже! В девятый класс нынче пошла. Учится — на одни пятерки, гордость школы.
Вот такая история, родные мои. Выходит, и правда: пока есть ради кого возвращаться, любая беда отступает.
А вы как думаете? Правда ли, что наши меньшие братья — болезни на себя берут и от беды отводят? Бывало ли у вас такое?

Ваша Валентина Семёновна