Он такой потешный был: большой и красивый, с характером и отнюдь не ангельским, а слушался только ее. Прокупалась она всю свою жизнь в его любви, как в теплой весенней водичке. Да и досель купается. этого не утаить.
А сама как любила его. Кому рассказать, так не поверят, скажут, что так не может быть. А оно может, да еще как может.
Осмотрев подворье придирчивым взглядом. Да нет, все в порядке. Полюбовавшись своими георгинами, она пошла в дом.
Дед Макар лежал на диване, подперев кулаком щеку. Из чуть приоткрытого рта доносился негромкий свист. Раньше он просто сопел во сне, а это какой-то незнакомый свист.
“Вот рассвистелся соловей мой ненаглядный. Ну, посвисти, лишь бы к добру.”
С теплом подумала баба Дуня и прилегла на кровать.
Вроде она и не долго спала, но уснула, видать, крепко, что даже не помнила приснившегося сна. Проснулась она от тяжело висящей тишины. Дед все еще спал, но теперь без свиста. Тихо спал, как бы давая выспаться ей.
– Макарушка, ты так и дождя наспишь. Хотя, чего это я раскудахталась, сама только встала с постели. Лишь бы права свои покачать лишний раз. Давай подъем на раз-два.
Баба Дуня потормошила за плечо своего деда. Ее рука, протянутая к нему, вдруг резко зависла в воздухе. Дед Макар и хотел бы встать, но не смог бы.
Он был мертв.
Приехавшие сыновья организацию похорон взяли на себя, и к вечеру все было готово. Красивый дорогой гроб, оббитый бордовым бархатом, а внутренность из белого атласа с рюшечками.
Сам дед Макар в черном костюме с белой рубашкой. Нарядный весь такой. Все, как и надо. Все, как и заслужил. Только вот улыбка его выглядела чуть виноватой, мол, не хотел, но так получилось.
Баба Дуня не кричала, не тужила, ломая руки над телом усопшего. Она находилась в таком ступоре, будто не понимала, а что собственно тут происходит.
И как это: она завтра проснется, пойдет на кухню готовить нехитрую еду. А кому и зачем?
На этот вопрос, прокрученный у нее в голове уже сотню раз, ответа она не находила. У нее раньше возникали такие мысли: а что если и кто первым уйдет и что будет дальше.
Но она их сразу отгоняла и не разрешала себе даже думать на эту тему, не то. что говорить и с кем-то обсуждать.
На ночь сыновья хотели увести мать в другую комнату, дать ей немного отдохнуть. Но по одному только взгляду они поняли, что никуда она от отца не уйдет.
Будет с ним до последнего.
И как это я уйду, как я могу его хоть на секунду оставить. Я же не все ему сказала, не договорила то, о чем сдерживалась при жизни. Все думала: да ладно, он же видит мою любовь, и чего почем зря о ней талдонить.
А оно видишь, как все обернулось. И хотя он не слепой был и все видел и понимал, но сейчас баба Дуня сильно жалела о несказанном ему и недосказанном.
Пришедшие утром сыновья увидели мать еще спящей на стоявшем рядом диване. Улыбка у матери была тоже как-будто виноватой.
Тоже, мол, не хотела, но оно само так получилось. Виноватой для них, сыновей, и счастливой для своего Макара.
Мол, и куда это ты собрался без меня. Ишь какой, не получится у тебя.
О любви надо говорить, чтобы потом не сожалеть. То не сказала, а то не успела. Любовь жива, пока слышит о себе. Пока слышит.
© Copyright: Марина Каменская-77, 2026
