…

Тетя Валя! Дед Миша упал во дворе! Баба Маша вас зовет!
Я сумку с крестом на плечо и бегом. Ноги в галошах скользят, а в голове одна мысль: «Только бы не инфаркт! Господи, только бы не инфаркт.»
Влетаю во двор – Михаил лежит на траве, лицо серое, губы синие. Рядом Маша на коленях, причитает, голову его к себе прижимает. А весь двор завален досками, рейками резными, банками с краской. Посреди этого хаоса стоит наполовину собранная кружевная воздушная беседка.
Подбегаю к Михаилу, пульс щупаю. Частит. Меряю давление – высокое.
Что случилось? – спрашиваю
Доску… тяжелую… поднял, – шепчет Михаил. – В глазах потемнело… Спину прострелило… и тут вот… – показывает на грудь.
Понятно. Перенапрягся мужик. Я пару уколов сделала, обезболила да давление сбила. Он полежал еще, дыхание выровнялось.
А ну, – командую, – Маша, зови соседа, пусть поможет перетащить его в дом. Нечего на сырой земле лежать.
Положили мы Михаила на кровать.
Миша… – тихо спрашивает Маша. – Зачем тебе эта беседка? Осень ведь на дворе, зима скоро.
Михаил посмотрел на неё долгим взглядом, вздохнул полной грудью, пошарил рукой под подушкой и вытащил… коробочку бархатную. И тетрадку старую, потрепанную, с пожелтевшими страницами.
Не так я себе это представлял, Маша, – говорит он, и голос у него дрожит, как у мальчишки. – Ты помнишь, какое завтра число?
Мария Петровна замерла, лоб наморщила:
Двадцатое октября… Воскресенье…
А сорок лет назад что было?
Она ахнула, рот ладошкой прикрыла.
Господи, Миша, я и забыла совсем. За этими переживаниями, за мыслями дурными. Наша рубиновая свадьба!
Михаил протянул ей тетрадку:
Это твой старый дневник, Маша. Я его на чердаке нашел в сундуке.
Ты читал? – она вспыхнула.
Читал, – кивнул он. – Прости меня, старого дурака. Читал и душа плакала.
Я замерла, боясь дышать. В комнате повисла тишина, только ходики на стене тикают: тик-так, тик-так.
Ты мечтала, что у нас будет дом, сад и обязательно белая беседка у ручья, где мы будем чай пить и пластинки слушать. У тебя будет голубое платье с кружевами… А я всю жизнь только работал, то на стройках, то в лесопилке… Дом-то я построил, а беседку всё «потом» да «потом». То денег нет, то времени, то сил. А ты молчала и терпела меня с моим медвежьим характером.
Он повернул голову к жене:
Так жизнь почти что и прошла, я тебе ни сказку, ни голубое платье так и не подарил. Вот я и решил успеть к нашей дате. В город смотался за тканью да колечком. Ольга-швея мне платье сшила по твоим старым меркам. А беседку… ну, не рассчитал силы, старый пень. Хотел сюрприз. А на деле людей насмешил да тебя измучил.
Мария Петровна . медленно подошла к кровати, опустилась на колени и прижалась лицом к его руке – той самой, шершавой, мозолистой руке плотника.
Дурак ты, Мишка, – прошептала она сквозь слезы, но в голосе её было столько счастья, что хоть ложкой черпай. – Какой же ты дурак… Я ведь решила, что у тебя другая, молодая появилась на старости лет. А меня ты разлюбил. А ты… беседка…
Ты что, Маша? – встрепенулся он. – Какая другая? Вон, возьми платье в шкафу, в пакете. Примерь. Подойдет ли?
Подойдет, – закивала она, не поднимая головы. – Даже если мало будет – всё равно надену.
Я шмыгнула носом, чувствуя, что у меня глаза на мокром месте. Встала тихонько, собрала свой тонометр.
Так, – говорю нарочито грубым голосом. – Больной, вам прописан постельный режим. Никаких досок, никаких молотков. Завтра приду, проверю.
Михаил посмотрел на меня с благодарностью:
Семёновна… Ты это… не болтай в деревне-то. Засмеют. Скажут, старик умом тронулся.
Много они понимают, – махнула я рукой. – Отдыхайте. Горько!
Вышла я на крыльцо. Тучи разошлись и в просвете появилась огромная желтая Луна. Воздух чистый, пахнет мокрой листвой, дымком и почему-то яблоками, хотя они давно отошли.
В деревне ничего не скроешь. Кто-то распустил слух, что Михаил жене сюрприз готовил и надорвался.
На следующий день с утра в дом Михаила и Марии потянулся народ – мужики пришли с инструментами, кузнец принес петли узорные, столяр краски. Работа закипела, просто дым коромыслом!
К вечеру уж и беседка стояла – белая, нарядная, словно невеста. В беседке поставили стол, накрыли вышитой скатертью, а на ней самовар и чашки с блюдцами. Красота такая! Народ сидел и в беседке, и рядом с ней.
А потом из дома вышла Мария Петровна в голубом платье с колечком на пальце, волосы уложила, губы подкрасила, глаза сияют как фонари, и рядом еще бледный Михаил в парадном пиджаке с орденами трудовыми, при галстуке.
Достал Михаил патефон довоенный, он его у старьевщика в городе выменял. Поставил пластинку. Зашипело, затрещало, и полился голос Утесова: «Сердце, тебе не хочется покоя…»
Михаил пригласил жену и они медленно поплыли в танце. Ноги уже не те, да и отвыкли, но как он на неё смотрел! Словно не сорок лет прошло, а сорок минут с их первой встречи.
И вся деревня на них смотрела. Бабы плакали, вытирая глаза уголками платков. Мужики хмуро курили, глядя в землю, и каждый, наверное, думал о своей жене, о том, когда он в последний раз дарил ей цветы или просто говорил «спасибо».
А я думала, сколько же сил мы тратим на обиды, на подозрения, на пустые разговоры, а жизнь-то короче, чем кажется. И всё, что в ней есть ценного, – это тепло руки родной, когда смотришь в глаза и видишь там свет, который для тебя одной горит.