…

Указала на разлатую корзину. Притащил корзинку с сухим навозом. Авдотья растопила печь, раздула лучинки. Подбросила навозу. Дров в Бутырках отродясь не водилось. Навоз да торф и то разрешали копать ограниченно. Каждому давали делянку. Копали, сушили, складывали там же, на делянке, кирпичиками, где копали. Когда высохнет, домой везли. Дочь ходила, копала. Авдотья уже старая. Не могла. А внучата малы. Потопнут ещё на болотах.

Мальчонка, бритый наголо, сторожил гусей. Те норовили зайти в соседскую пшеницу. Он прутом гнал их обратно.

– Как звать-то тебя? – Яков остановился около.

– Колька.

– А батя где?

– На заработках, – важно ответил.

– Далеко?

– Далече. – Мальчишка подтёр нос рукавом домотканой рубашонки. – Сперва в той стороне солнце встаёт. А опосля уж к нам.

– Значит, ты тут за хозяина, – пошутил Яков.

– Знамо дело. Окромя меня все бабы.

– Пишет батька-то?

– Пишет. Посылку прислал. Мне солдатиков-красноармейцев и свисток.

– Ну раз ты тут старшой будешь, покажи, где у вас коса?

– А вон, в сенях.

Колька припустил, сверкая голыми пятками, в сени. Вытащил косу, точильный камень.

Яков, чтобы скоротать время до обеда, наточил косу, покосил луговину. Малый забыл про гусей. Крутился рядом.

– Дядя Яша! А ты лечиться пришёл?

– Да. Вот рука болит.

– Покажи.

Яков размотал тряпку, показал.

– Бабушка отмолит, – уверенно махнул Колька рукой. – Она коров подымает. Корова жвачку не жуёт – заболела, значит. А бабушка пошепчет, и полегчает бурёнке. Она всех болезных лечит.

Яков улыбнулся. Чудно!

Хозяйским глазом Яша сразу приметил, что мужика нет, а на погляд всё справно. Огород большой. Метров пятьдесят. Посажена полоска конопли. Верёвки из неё вить. А то чем связывать-то? Росла свёкла, картошка, огурцы, редька, а чуть подальше виднелся клин проса и пшеницы.

Колька убежал играть в лапту на улицу на перекрёсток. Дорога вела на Выселки и Тютчево.

– Где же хозяин-то ваш? – взопрев, вытирая лоб рукавом, спросил Яша Авдотью, зачерпнув кружкой, привязанной на цепи, испить из ведра, висящего на верёвке.

– Сам помер как год. А семью зятя раскулачили. Зять на Дальний Восток подался. Бурильщиком. Вот дочка Полина одна с четырьмя и осталась. С колхозу выгнали.

– Плохо дело. Как же вы таперича? – Яков замер с кружкой в руке.

– Господь милостив. Управил. В хозяйство батрачить пошла.

– А за что раскулачили-то?

– А у зятева деда ещё до революции мельница была – крупорушенка. Давно уж развалилась. Знать, за то, что кулачье семя. Говорила я ей – не ходи за него замуж, и сам был против. Вожжами дочку отходил. Всё равно пошла. А раскулачивали так. Пришли к им в дом. Ходики взяли. Задник с лавки утащили. Крышу железную на крыльце раскрыли. Больше у ей ничаво не было. Власть. Никуды не денисся! – Бабка насупилась. – А дочкя опосля всё сидела за печкой в одёже все ночи, ждала, что придуть забирать. Как их? Чекисты.

– Не пришли?

– Нет. Верно, не доехали. Деревня-то наша глухая. Господь помог. Отвёл беду. – И она перекрестилась. – Господи, спаси, сохрани и помилуй нас грешных!

Пообедали пустой похлёбкой. Авдотья принесла из амбара чёрный большой кирпич хлеба, отрезала всем по кусочку.

На вечерней заре тоже молились, поужинали картошкой. Самовар Яков помогал ставить. На следующее утро бабушка его побудила. Третью зарю помолились.

Как позавтракали, опять картошкой, плеснула ему в кружку молочка. На дорожку. Здоровый, белый с чёрными пятнами кот тут как тут, тёрся об ноги.

– Ты чяво здесь клянчишь, Пушок? А ну иди отсель. Я тебе потом налью. Бродяжить. А как исть садиться, к столу, принесёть его незнамо откуда.

Кот мяукнул недовольно и гордо отошёл, свернулся клубком в углу у прялки.

– Куделю мне не путай.

Проводила его.

– Ступай, мил человек Яков! Господь исцелить! Жив будешь.

Яша обречённо топал через поля. Вот ведь досада. Если узнают – засмеют. Ни тебе травы не прикладывала, ни мази. Эх! Зря тольки время потратил.

Разморило его, зашёл он подальше и заснул в разнотравье.

Пробудился уже ближе к вечеру. Румяный масляный блин солнца уже наполовину съели луга. Сухо стрекотали кузнечики. Должно, к ясной погоде. Яша лежал и думал, что надо ехать в райцентр. Туды, слышно, нового дохтура знающего с самой Рязани прислали. Есть хотелось. Живот подвело. Закормила Авдотья своей картошкой. Голодно живут. Хлебца нет досыта. Ребяты вон зелёные с голодухи. Дёрнул травинку рукой, той, на которой была сибирка. Боли не почувствовал. Удивился, размотал тряпку и взглянул на руку. Рука была белая, чистая. Опухоль пропала, и шишки больше не было. Яков сел. Пощупал руку. Погладил, ещё не веря своим глазам. Опомнившись, истово перекрестился три раза на заходящее солнце и долго ошалело и счастливо плакал.

…Осенью Авдотье прислали с оказией яблоки и бочонок мёда. Кто прислал, не сказали. Сказали только, мол, за исцеление благодарность.

– Ну и слава тебе, Господи, помог Владыка наш! – Перекрестилась и покликала: – Колькя, Танькя, Манькя, Марфутка!

Из избы высыпали как горошины ребята в длинных линялых рубашонках.

– Снесите в погреб. Да не лазьте туды!

Двое стащили с телеги и поволокли холщовый мешок с яблоками, а ещё двое – бочонок.

– Ну, благодарствую, мил человек! А то сойди, испей водицы! Издаля, видать?

– Не. Мне ещё на Выселки, в магазин надо поспеть.

Возница посмотрел пристально на Авдотью.

– А ты, слышно, ето… Исцеляешь? Нешто и вправду?

– Не я. Господь исцеляеть.

– Ну-ну! Прощевай, однако.

Мужик покрутил головой, натянул поводья, и лошадь потрусила по колее на проезжую дорогу, что вела на Выселки.

Авдотья проводила его взглядом. Оглянулась на ребячий гомон.

– Да не уроните вы, ироды! – незло прикрикнула она вслед внучатам и озабоченно засеменила за ними к погребу в углу двора.

Источник: НИКИ-ТИНА