…

– Во дворе не шуми, – подходя к дому, строго сказала тетя Катя. – Спят еще люди. Повезло тебе, что я с ночной смены шла – заметила, как ты в канаве купаешься.
– Ой, повезло, матушка, иначе не скажешь.
– Да какая я тебе матушка?! – прошептала гневно тетя Катя, вталкивая мужчину в свой палисадник.

Отмывшись, пьянчужка оказался похожим на колобка: ниже тети Кати, пухленький, румяный, с развеселыми голубыми глазами и каштановыми кудряшками, обрамляющими сияющую лысину величиной с блюдце. Веяло от него чем-то уютным, домашним и, поглядев как он пьет чай из блюдечка, натянув на себя большую тельняшку покойного мужа, тетя Катя тоскливо вздохнула и пододвинула ему варенье.

– Благодарствую, Екатерина Федотовна, – отставляя пустую чашку, сказал спасенный.
– Как звать-то тебя? – спросила тетя Катя, сообразив, что за стиркой забыла узнать имя гостя, тихо сидевшего в углу, прикрывшись газеткой.
– Матвей, матушка, Матвей.
– А отчество? Не мальчик ведь – на имя отзываться.
– Отчество? – Матвей почесал лысину пальчиком, словно вспоминая. – Семенович! – радостно отозвался он, наконец.
– Ну, вот что, Матвей Семенович, – вставая из-за стола, сказала тетя Катя – Завозилась я тут с тобой, а мне поспать надо. Вечером у племянницы именины, надо поздравить.
– Как же я пойду, матушка? Одежда ведь моя мокрая, – встревожено спросил Матвей, глядя как хозяйка убирает со стола посуду.
– Да кто же тебя гонит? – усмехнулась тетя Катя. – Я лягу, а ты, вон, хоть газетку почитай. А то и сам ложись на диванчике. Я тебе простынку дам. Отоспишься. Болит голова с похмелья?
– Болит, матушка – отозвался Матвей. – А разбудить тебя когда?
– А я сама поднимусь. Привыкшая. – и тетя Катя, достав из шкафа простыню и подушку, вручила их Матвею. – Пледом укроешься.
– А не боитесь, Екатерина Федотовна, вот так мужчину у себя в доме оставлять?
– Был бы ты мужчина, – вздохнула тетя Катя. – А так смех один. А украдешь чего, так тут и красть особенно нечего.
И она величественно и устало поплыла в соседнюю комнату. Скрипнула большая кровать – под весом тети Катя прогнулась панцирная сетка – и все стихло.

Матвей Семенович пошептал что-то в окошко, горько вздохнул, перекрестился и, постелив себе на диванчике, свернулся калачиком.

Вечером тетя Катя принарядилась. Сделала прическу, платье новое из шкафа достала, глаза и губы накрасила. Не Баба- Яга какая-нибудь, а ягодка в самом соку.

– Я, Екатерина Федотовна, часы починил, – поглядывая на похорошевшую тетю Катю и краснея, сообщил Матвей Семенович.
– Ой, какая умница! – всплеснула руками тетя Катя, услышав как на кухоньке закуковала кукушка. – Ну, спасибо, удружил.

Обернувшись от зеркала, тетя Катя взглянула на Матвея. Тот умильно улыбнулся и снова потупился в пол: в тельняшке, брюках не по росту, в шлепанцах на босу ногу, было в нем что-то беспризорное и трагическое.

“Мужик, он и есть мужик, – подумала тетя Катя. – За всяким мужиком глаз да глаз нужен.”

По своему истолковав ее молчание, Матвей начал собираться.
– Мне, Екатерина Федотовна, пора. Одежда моя высохла. Благодарствую. Простите за неудобство. Пора.
– Да куда же ты пойдешь? – спросила тетя Катя тихо и села на стул, потому что ноги ее держать перестали.
Потоптавшись у дверей, Матвей Семенович зашмыгал носом.
– И то верно, матушка, – пробормотал он. – Идти-то мне некуда. Нет у меня тут никого. – И он с надеждой вскинул на нее голубые глаза.
– Оставайся, – решила тетя Катя. – На работу тебя устрою. Нам сторожа на складе нужны. Не объешь.
– Я, матушка… – начал, было, Матвей.
– А теперь одевайся, опоздаем к племяннице.

Вольно вздохнув от принятого решения, тетя Катя принялась обуваться.
– Но, чур, не пить! – потребовала она у Матвея, ловко повязывая ему галстук мужа. – А то…
– Что ты, что ты, матушка, – залепетал Матвей, вися на галстуке.
– И не называй меня на людях матушкой!

Вечером кровать скрипела еще сильней. Не скрипела, а пела, как во времена, когда жив еще был тети Катин муж, горький пьяница, но человек хороший, душевный.

Матвей тоже душевным оказался. Даже, надо сказать, деликатным. В гостях ухаживал как настоящий кавалер. И не пил! Ни капли! Когда предлагали – испуганно отмахивался и косился на тетю Катю.

– Ты кем будешь-то? – шепотом спросила тетя Катя, толкнув в бок пригревшегося Матвея. – Часовщик?
– Ангел я, матушка. Самый что ни на есть настоящий, – так же шепотом ответил он.
– Ну, да. Ангел. Скажешь тоже. Что же ты в канаве валялся, раз ты ангел?
– Все они, матушка, – черти полосатые, – горько вздохнул Матвей. – Отправили меня одну бабушку в рай проводить. Хорошая была женщина. Добрая. Ну, соседи, родственники, туда – сюда, поминки. Пьют, плачут. Истории разные про покойницу вспоминают. Дай, думаю, успокою их. Уж больно они по покойнице убиваются. Скажу им, что ей теперь лучше, чем собравшимся. Ну, я в человека и обернулся. А чертям только того и надо. Пошли воду мутить. Не успел оглянуться, как напился.
– Ох, ты, Господи! – вздохнула тетя Катя. – Язык у тебя без костей. Что ж ты, если ты ангел, не улетел обратно?
– Так я не могу, матушка. Черти крылья сперли, окаянные.
– Ох, спи уж, окаянный, – пробормотала тетя Катя, которой сквозь дрему рассказ Матвея показался сказкой.

Так они и зажили. Матвей письма писал, говорил, что просит крылья прислать, если опять на землю случится оказия. Но, то ли в рай сейчас кандидатов нет, то ли почта до небесной канцелярии долго идет, – зима наступила.
Тетя Катя Матвея сторожем устроила, вместе на смену ходили. Дома Матвей всю мужскую работу переделал, на базар с тетей Катей ходил, тяжести ей носить не позволял, за кошками смотрел.
– А что, если нам ребеночка завести? – говаривал он, пристраиваясь к тете Кате под бочок в теплой постели. – Я, видно, тут останусь, зажили бы как люди.
– Да, ну тебя, – смеялась тетя Катя. – Какой еще ребеночек? Старая я.
– Ты у меня, матушка, в самом соку – отзывался Матвей. – А потом, я все же, какую никакую силу имею. Ну-ка мы чудо сотворим?
– Сотворим, сотворим, – смеялась тетя Катя и тушила свет.

Однако посмотреть на свое творение Матвею не пришлось. Однажды утром, аккурат, когда они с работы вернулись, и Матвей жену спать уложил, в дверь постучали. Тетя Катя слышала, как Матвей дверь открыл и на кухне с кем-то шептался. Потом сон ее сморил, да такой крепкий, что как ни звал ее Матвей, как ни тормошил, а толком разбудить не смог.

– Пора мне, Катерина Федотовна, – сказал он, гладя жену по щеке. – Не обессудьте, что так вышло. Крылья прислали. На базар мы вчера собирались, так я сходил. Берегите себя, Катерина Федотовна, я, как смогу, пришлю весточку.
С тем и ушел…

Тетя Катя проснулась уже под вечер. Странный такой сон ей случился, что хотела раньше глаза открыть, да не смогла. На кухне сумки стояли с картошкой, бураком, ну, в общем, все, что надо было. Зарплата Матвея лежала, что недавно получил. А самого его не было. Только те вещи и пропали, в которых его тетя Катя из канавы вытащила. А на полу, у двери, пара перышек валялись. Белых таких, лебединых. Посмотрела на них тетя Катя, села и завыла. Кем бы там Матвей ни был, а “чудо” они все-таки сотворили, и ожидалось оно к октябрю.

Родила тетя Катя мальчика. Голубоглазого. Митей назвали. И до чего шкодливый ребенок получился – сил нет. Однако, умный да ласковый, к матери так и льнул. Как на ножки встал – тете Кате письмо пришло от Матвея. Писал, что за оплошность его и позорное поведение, был он сослан облака считать. Писал, что очень, мол, тоскует, только вот вырваться нет никакой возможности.

Тетя Катя повздыхала немного и спрятала конверт в ящик с документами. Обратного адреса Матвей не указал, куда было писать, что сын родился?

Однако Матвей каким-то образом о потомстве узнал. Летом, как раз когда тетя Катя Митькины вещи во дворе вывешивала, явился он. В пиджачке своем, в ботиночках, пуговицы на рубашке оборваны, глаза сияют.
– Сбежал я, Катерина Федотовна, – говорит. – Страсть захотелось на мальца поглядеть.
– Ну, погляди, погляди, – отозвалась она, да и съездила его мокрой Митькиной майкой прямо по физиономии. По глазам его бесстыжим. Весь двор видел. Потом уж она расплакалась и в дом его повела. Он ей все объяснял чего-то.
Так и живут.

– С причудами он у меня, – говорит Екатерина Федотовна. – Но мужик хороший.
Часто я эту пару вижу. Она – статная, яркая, все такая же красивая, гордо плывет по улице, а рядом Матвей – пониже ее, лысина в ореоле кудряшек, животик, глаза сияют. Ведет ее под ручку, как королеву. И Митька рядом. Не знаю, ангел его папа или нет, а мальчишка точно чертенок получился. Но, красивый, голубоглазый.

Елена Савранская